Глава 57. Серебряные глаза

Они вышли на рассвете. Туман лежал в долине — серебристый, густой, как разлитое молоко. Трава хрустела под ногами от утренней изморози. Серебряные деревья стояли неподвижно, и капли росы на их листьях горели, как крошечные звёзды. Отряд собрался у входа в зал шамана — молча, сосредоточенно, без суеты. Каждый знал своё место. Каждый знал план. Четыре шамана — молодые, сильные, с посохами из лунного камня. Их серые лица были спокойны, но серебряные глаза горели ярче обычного — готовность, собранность, та тихая ярость, которая бывает у воинов, идущих спасать своих. Четыре белых мага — Альден, Бран, и двое из тройки. В белых мантиях, с медальонами, с щитами наготове. Бран был серьёзен — никакого восторга, никакого детского восхищения. Война. Кейран — в чёрном, молчаливый, с тьмой, которая стелилась у его ног, как тень живого существа. Он стоял рядом с Варианом — не за спиной, а плечом к плечу, — и их тьма сплеталась: тяжёлая кейранова и глубокая варианова, как сплетаются корни двух деревьев. Вариан стоял впереди — прямой, неподвижный, с лицом, вырезанным из камня. Его плащ тьмы был невидим — пока. Только одна звезда тлела на капюшоне, как далёкий маяк. Эйвен — рядом с Альденом. Без оружия. Без щита. Руки — пустые. Координатор, не боец. Это было тяжелее, чем он думал. Тяжелее, чем рана. Тяжелее, чем яд. Знать, что впереди — бой, и не иметь права вмешаться. Стоять и смотреть. Говорить — но не действовать. Быть мостом между шаманами и магами — но не быть щитом, не быть мечом, не быть тем, кто летит к роднику на крыльях тьмы. Альден посмотрел на него. Прочитал — всё. По глазам, по скулам, по тому, как сжаты губы. — Тенвальд, — сказал он тихо. — Я слежу. — Знаю. — Если ты хотя бы шевельнёшь пальцем в сторону формации... — Знаю, Альден. — Верёвка при мне. — Ты не взял верёвку. — Взял. Мирена дала. Специально. Эйвен посмотрел на него. На серьёзное лицо. На синие глаза — без тени улыбки. — Ты действительно взял верёвку, — сказал он. — Я действительно взял верёвку. Пойдём. Путь к ущелью занял полдня. Эйвен шёл между шаманами и магами — переводя, объясняя, связывая. Он говорил с шаманами на их языке — рокочущем, каменном, — и переключался на человеческий для магов, и обратно, и снова, без паузы, без запинки. Мост. — Когда войдём в зону формации — давление, — объяснял он шаманам и магам одновременно, на двух языках, шагая между двумя группами. — Шаманы, вы почувствуете, как ваша тьма тяжелеет. Станет вязкой, неповоротливой. Не пугайтесь — это формация давит. Ваша задача — физическая стена. Тела, посохи, сила. Не магия. Белые маги — вы почувствуете тошноту. Энергия праха отвратительна для белой силы. Терпите. Ваша задача — энергетический барьер. Щиты — плотные, направленные. Не рассеивайте — концентрируйте. — Двойной контур, — добавил он. — Шаманы — внешний круг. Физический щит. Белые — внутренний. Энергетический. Между вами — зазор. Не смыкайтесь. Белая энергия причиняет дискомфорт гоблинам — держите дистанцию. Шаманы кивали. Маги кивали. Две группы, которые никогда не работали вместе, — учились доверять друг другу за один переход. Бран — огромный, рыжий, с щитом, который казался игрушечным рядом с посохами шаманов, — шёл рядом с молодым шаманом и пытался объясниться жестами. Шаман — на голову выше Брана, что было подвигом, учитывая размеры Брана, — смотрел на него сверху вниз с выражением дружелюбного любопытства. Бран показал кулак, потом — раскрытую ладонь, потом — сжал снова. Шаман понял. Кивнул. Показал свой кулак — серый, размером с голову Брана. — Я думаю, мы договорились, — сказал Бран Альдену. — О чём? — Я держу щит. Он бьёт всё, что пройдёт мимо. — Простой план. — Лучшие планы — простые. Ущелье. Эйвен почувствовал формацию — за полкилометра. Знакомая гниль, знакомое давление, знакомый пульс больного сердца в земле. Только другое ущелье, другой родник, другая конфигурация. Но суть — та же. — Здесь, — сказал он. Остановился. Закрыл глаза. Серебристые нити потянулись вперёд, осторожно, ощупывая. — Формация — впереди, в котловине. Родник в центре. Искажённых... — он считал, считывал, — ...около сорока. Меньше, чем в прошлый раз. — Конфигурация? — спросил Вариан. Первое слово за весь переход. — Шестилучевая. Якоря в скалах, по периметру котловины. Родник узел. Прах глубоко, глубже, чем в первом. — Глубже — хуже? — Глубже — дольше. Но принцип тот же. Вариан кивнул. Повернулся к отряду. — Позиции, — сказал он. Одно слово. Без объяснений. Все знали — куда. Они вышли к краю котловины и Альден увидел. Он видел гоблинов раньше — в бою, в ярости, в безумии. Но тогда не было времени смотреть. Сейчас — было. И он смотрел. Котловина — круглая, как воронка. На дне родник: чёрная бурлящая жижа, от которой поднимался пар, густой, тяжёлый, пахнущий распадом. Линии формации — прожжённые в камне, шесть лучей, расходящиеся от центра, как спицы колеса. И гоблины. Десятки. Неподвижные. С мутными глазами. Сидящие, стоящие, лежащие — без цели, без смысла. Один — совсем маленький. Ребёнок. Ростом с взрослого человека, но ребёнок, это видно по пропорциям, по лицу, по тому, как он сидел — скрючившись, обхватив колени. Его серебряные глаза были открыты и мертвы. Альден почувствовал, как сжалось горло. Это — дети. Чьи-то дети. — Позиции, — повторил Вариан. Шаманы заняли внешний круг — четверо великанов, с посохами, расставленные по периметру. Между ними — зазор, достаточный для прохода. Белые маги — внутренний круг. Альден, Бран и двое — щиты наготове, белая энергия сконцентрирована, сжата, направлена. Эйвен встал между кругами — точно в зазоре, на границе, там, где мог видеть и тех, и других. Его тьма — свёрнута, убрана, запечатана внутри. Он не мог колдовать. Не имел права. И каждая клетка его тела протестовала. Вариан и Кейран — впереди. У входа в котловину. Вариан повернулся к Кейрану. Посмотрел на него — сверху вниз, чёрные глаза в чёрные глаза. — Когда я войду — держи связь, — сказал он. — Моя тьма, через тебя, через камень, в землю. Если почувствуешь, что прах тянет меня вглубь, — дёрни. Не жди команды. Дёрни. — Понял, — сказал Кейран. Одно слово. Как всегда. — Хорошо. Вариан повернулся к котловине. Закрыл глаза. Открыл. И выпустил плащ. Альден видел плащ тьмы Эйвена — звёздный, серебристый, мерцающий, как ночное небо. Красивый. Нежный. Полный тихого лунного света. Плащ Вариана — был другим. Он развернулся — не мягко, не плавно, а ударом, как разворачивается парус в шторм. Чёрный. Полностью, абсолютно чёрный — не тот чёрный, который является отсутствием цвета, а тот, который является присутствием тьмы. Живой. Тяжёлый. Плотный, как камень, как гранит, как сама порода лунных гор. Он обернул Вариана с головы до ног — капюшон, плечи, руки, — и на капюшоне горела звезда. Одна. Пронзительно яркая. Ослепительная. Не серебристая, как звёзды Эйвена, — белая. Как точка чистого света посреди абсолютной тьмы. Маяк в бездне. Единственная звезда — и от этого она была ярче, чем сотни. Вариан шагнул вперёд — в котловину, в формацию, в гниль, — и его плащ поглотил свет вокруг него. Не заклинание. Не атака. Просто присутствие. Присутствие высшего чёрного мага в полной силе. Искажённые гоблины ожили. Как в прошлый раз — все, одновременно, рывком. Мутные глаза вспыхнули. Пасти раскрылись. Рёв. Но не такой, как в прошлый раз. Тише. Растерянней. Потому что то, что шло к ним, было не маленьким серебристым человеком. Это была тьма. Их тьма. Глубже, плотнее, древнее — и в ней они чувствовали что-то, чего не могли понять мутными, отравленными мозгами: родство. Половина из них замерла. Не напала. Замерла, как замирает зверь, услышавший голос хозяина. Другая половина кинулась. — Щит! — крикнул Эйвен. Двойной контур сомкнулся. Шаманы — стеной, посохами, телами. Бран — щит, ослепительно белый, плотный, перекрывший проход между двумя шаманами. Альден — второй щит, рядом, — золотой, яростный. Гоблины ударились о стену и отлетели. — Держать! — Эйвен переключался: — Рум-тор! Лат-ан-кур! Держите! Не пропускайте! Шаманы держали. Двое гоблинов прорвались мимо посоха — Бран перехватил, его белый щит отбросил их назад. Один — крупный, яростный — налетел на шамана, и шаман обхватил его огромными руками и прижал к земле, и держал, и говорил, тихо, упрямо: — Рум-тал, рум-тал, лат-ан-кур... Наше дитя, наше дитя, остановись... Вариан не оглядывался. Он шёл к роднику, через котловину, сквозь гоблинов, которые замерли и расступались перед ним, как расступается вода перед камнем. Его плащ, чёрный, сплошной, со звездой на капюшоне, поглощал давление формации, как земля поглощает дождь. Там, где Эйвен боролся, проталкиваясь сквозь вязкую гниль, Вариан шёл. Просто шёл. Его тьма была такой глубокой, такой плотной, что прах не мог за неё зацепиться, как не может ржавчина зацепиться за алмаз. Кейран шёл за ним, в трёх шагах, с ладонью, вытянутой вперёд. Его тьма, тяжёлая, каменная, текла от него к Вариану, от Вариана в землю. Якорь. Связь. Страховка. Вариан дошёл до родника. Остановился. Посмотрел вниз — на чёрную бурлящую жижу, на линии формации, на прах, вбитый в камень. Опустился на одно колено. Положил руку на камень. И начал. Эйвен смотрел. Стоял между двумя кругами, на границе, с пустыми руками и бешено колотящимся сердцем и смотрел, как его дядя делает то, что он сам делал две недели назад. Только иначе. Эйвен чистил родник, как чистят рану: осторожно, слой за слоем, вытаскивая прах, как вытаскивают занозу. Больно. Медленно. С кровью. Вариан вошёл в родник. Не руками — тьмой. Его чёрная энергия, плотная, древняя, безбрежная, хлынула в родник, заполнила его, как заполняет форму расплавленный металл. И прах оказался внутри этой тьмы. Окружённый. Запертый. Без выхода. И тогда Вариан сжал. Не вытащил. Не вытолкнул. Сжал свою тьму вокруг праха, как сжимают кулак вокруг гнилого плода. Прах захрипел, не звуком, энергией, и начал распадаться. Не уходить — распадаться. Тьма Вариана перемалывала его, методично, безжалостно, с той точностью, с которой мастер перемалывает породу, отделяя руду. Линии формации — гасли. Одна за другой. Не с вздохом, как в прошлый раз, с хрустом. Вариан не просто разрушал формацию. Он стирал её. Из камня, из земли, из самой памяти горы. Эйвен смотрел — и у него перехватывало дыхание. Вот как это делается. Вот как должен работать высший маг. Не на пределе — в силе. Не жертвуя — владея. Родник очистился. Чистая чёрная энергия хлынула из глубины, серебристая, яркая, и Вариан направил её. Не волной — потоком, контролируемым, точным, как вода в русле. Поток прошёл через котловину — коснулся каждого гоблина, каждого, — и гоблины замерли. Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Гоблины стояли — неподвижные, с глазами, в которых мутная плёнка таяла, как тает лёд на стекле. Медленно. Постепенно. Серебро проступало — тусклое, далёкое, но проступало. Вариан встал. Повернулся. Его плащ тьмы, чёрный, сплошной, живой, колыхнулся. Звезда на капюшоне горела ярче, чем до начала, как будто очищение напитало её. И его глаза. Альден увидел и отступил на шаг. Непроизвольно. Глаза Вариана Тенвальда, чёрные, всегда глубокие, горели серебром. Не отблеском, не отражением — собственным, внутренним, живым серебряным светом. Как у гоблинов. Как у существ, для которых сияющая тьма не дар, а природа. Он стоял у очищенного родника — высший чёрный маг, с одной звездой на капюшоне и серебряными глазами, — и был красив красотой, от которой хотелось не приблизиться, а преклонить колено. Шаман — верховный, стоявший на краю котловины — опустился на одно колено. Первый. За ним — четверо шаманов. На колени. Молча. Тор-калат, — прошептал старший шаман. Слово, которого Эйвен не знал. Новое. Старое. Слово, которое, может быть, не произносилось столетиями. Вариан посмотрел на шамана. На коленопреклонённых гоблинов. На серебряные глаза — полные слёз, полные благоговения. — Встаньте, — сказал он на их языке. Без акцента. — Я не бог. Я — мастер. Встаньте и займитесь своими детьми. Шаманы встали. И пошли — к замершим гоблинам, к своим, к освобождённым, — и их огромные руки обхватывали серые тела, и они говорили — тихо, нежно, на языке, который был старше слов: — Рум-тал, рум-тал, тор-вулат, рум-тал... Наши дети, наши дети, мы здесь, наши дети... На обратном пути Вариан шёл впереди, молча, как всегда. Его плащ был убран — невидим. Глаза всё ещё серебрились, но тускнели, возвращаясь к чёрному. Медленно. Как остывает металл после ковки. Кейран шёл за ним — на три шага, как положено якорю. Его лицо, обычно замкнутое, непроницаемое, было другим. Открытым. Потрясённым. Он видел изнутри то, что остальные видели снаружи, глубину тьмы Вариана, её мощь, её красоту. И это изменило что-то в нём. Шаманы несли освобождённых, тех, кто не мог идти сам. Бережно, как несут детей. Маги помогали — направляли, поддерживали, прикрывали. Эйвен и Альден шли рядом, плечом к плечу, как всегда. — Теперь я его тоже боюсь, — шепнул Альден. Эйвен посмотрел на него. На синие глаза, широкие, ошеломлённые. На лицо, бледное от увиденного. Альден Валерон, командир боевого отряда, человек, который двенадцать минут держал остановившееся сердце друга и не дрогнул, был потрясён. — Он потрясающий, — улыбнулся Эйвен. — Потрясающий — это одно слово. Я бы добавил «пугающий», «невозможный» и «как он это сделал без единой капли пота». — Он — мастер, Альден. Настоящий. Не ученик, не первый в выпуске — мастер. Тот, кто владеет тьмой так, как тьма владеет ночью. Я думал, что знаю, что такое высший маг. Я — высший маг. Но увидев его... — Эйвен помолчал. — Я понял, как далеко мне до этого уровня. И как далеко я готов идти. — Тенвальд. — Альден положил руку ему на здоровое плечо. — Ты в восемнадцать очистил родник один, без помощи, с больным сердцем. Он — сделал это быстрее и чище. Но он не делал этого в одиночку. Он взял тебя, Кейрана, шаманов, магов. Он — умнее, потому что старше. Но ты сделал первый шаг. Без тебя он бы не стоял сегодня у того родника. Эйвен не ответил. Но его рука, правая, здоровая, коснулась руки Альдена на своём плече. Сжала. Благодарность, которая не нуждалась в словах. Поселение встретило их гулом. Новость разнеслась быстрее, чем они шли. Гоблины — женщины, старики, дети — стояли вдоль тропы, и их серебряные глаза горели, и они кланялись, когда отряд проходил мимо, — не низко, не раболепно, а глубоко, с тем достоинством, с которым кланяются равные равным. Освобождённых — двадцать семь из сорока — вели к домам. Некоторые шли сами — на нетвёрдых ногах, с ошалевшими серебряными глазами, вертя головами, как люди, проснувшиеся от долгого кошмара. Другие — не могли. Их несли. Их обнимали. Над ними плакали. Маленький гоблинёнок, тот, которого Альден видел в котловине, скрючившегося, с мёртвыми глазами, был на руках матери. Его серебряные глаза были живыми. Мутными, но живыми. И мать — огромная, широкоплечая, с ожерельем из речных камней — несла его на руках и плакала, и её слёзы были тяжёлыми, как ртуть, и серебряными. Мирена ждала у дома — рыжая, с бусинами, с Финном рядом. Увидела их — целых, живых, без новых ран — и выдохнула. Громко. Всем телом. — Все целы? — спросила она. — Все, — сказал Альден. — Ни царапины. Ни одной. Мирена посмотрела на Вариана — проходившего мимо, прямого, молчаливого, с глазами, в которых ещё тлело серебро. Потом — на Эйвена. — Он справился, — сказала она. Не спрашивая. — Он справился за двадцать минут, — сказал Эйвен. — За двадцать минут, Мирена. Без щитов, без кинжалов, без остановок сердца. Просто вошёл и сделал. — Двадцать минут, — повторила Мирена. — Тебе потребовалось три часа и две недели в постели. — Вот именно. — Он — другого уровня. — Да. И он здесь, и он помогает, и мы справимся. *** Серебряный очаг горел в зале шамана. Все собрались — шаманы, маги, Вариан, Эйвен, Альден. Мирена и Финн — у стены, с отварами. Вариан сидел у очага — на полу, скрестив ноги, как гоблины. Его глаза вернулись к чёрному. Плащ — невидим. Он выглядел уставшим, впервые. Тонкая морщина между бровей, чуть опущенные плечи. Двадцать минут у родника стоили ему больше, чем он показал. — Второй родник — завтра? — спросил Альден. — Нет, — сказал Вариан. — Послезавтра. — Он посмотрел на Эйвена. — Мне нужен день. Этот был глубоко заражён. Прах пророс в камень. Я вычистил, но... — он замолчал. Потом: — Мне нужен день. — Конечно, — сказал Эйвен. И в его голосе — ни тени упрёка, ни тени нетерпения. Только понимание. Глубокое, личное. Он знал, как никто, чего стоит очищение. — Дядя, спасибо. — Не благодари, — сказал Вариан, привычное, автоматическое. — Ты был прав. — В чём? — О контррезонансе. О каменных якорях. О гоблинской тьме. Всё работает. — Он посмотрел на шамана. — Ваши шаманы готовы ставить формацию? Шаман кивнул. Кейран — рядом — тоже. — Завтра, — сказал Вариан. — Пока я отдыхаю — шаманы ставят защитную формацию на очищенном роднике. Кейран руководит. Эйвен — координирует. Послезавтра — третий родник. — Третий? — переспросил Альден. — Не второй? — Второй — тот, что Эйвен очистил первым. На нём уже стоит временная защита. Шаманы усилят её завтра. Третий — следующий на карте, к северо-востоку. Он развернул карту. Семь точек. Одна — погашена (первый родник Эйвена). Вторая — погашена сегодня. Пять — горят. — Семь дней, — сказал Вариан. — Пять родников. Один в день, с днём отдыха между глубокими. Если все как этот — десять дней. Если проще — семь. — А потом? — спросил Альден. — А потом, — сказал Вариан, — мы ищем того, кто это сделал. И убиваем его. Он сказал это ровно, без эмоций, без пафоса, как говорят о технической задаче. Убиваем — как «разбираем формацию». Как «очищаем родник». Шаман посмотрел на него. Серебряные глаза — тяжёлые, мудрые. — Тор-калат ан кур-горан, — сказал он. — Рум-тор ан тор-вулат. Великий маг говорит верно. Мы пойдём вместе. — Для этого нужна армия, — сказал Эйвен. — Не отряд. Армия. Люди, гоблины, маги. Он — не один. За ним — Лорд Праха. Это не дуэль мастеров. Это — война. — Армия идёт, — сказал Альден. — Хоук мобилизует северные гарнизоны. Ренард везёт донесение с новыми данными. Нокс — в столице. Кристиан — координирует. — А гоблины? — спросил Вариан. Шаман выпрямился. Его огромные плечи расправились. Серебряные глаза вспыхнули. — Рум-тал ан тор-горан, — сказал он. — Рум-лат ан тор-кур. Рум-аг ан тор-вулат. Лат-ан-кур — наг. Рум-аг — тор. Наши дети страдают. Наш народ в опасности. Мы — будем сражаться. Стоять в стороне — невозможно. Мы — идём. Вариан перевёл для магов — точно, без украшений. — Гоблины — с нами, — сказал он. — Люди и гоблины, — тихо сказал Эйвен. — Вместе. Впервые за... сколько? — Впервые, — ответил шаман. По-человечески. — Никогда не было. Теперь — будет. Серебряный очаг горел. Тени — людей и великанов — лежали на стенах зала, переплетаясь. И в этих тенях — в переплетении маленьких и огромных, чёрных и светлых, человеческих и гоблинских — было обещание. Не произнесённое. Не записанное. Но — настоящее. Вместе. Альден тронул браслет. Серебро пульсировало — рядом, тепло, совпадая с золотом на запястье Эйвена. — Десять дней, — сказал Альден. — Десять дней — и мы начинаем. — Десять дней, — повторил Эйвен. — И мир изменится. — Или мы, — сказал Вариан. — Что, в сущности, одно и то же.