Глава 58. Двойной щит

Третий родник — к северо-востоку, дальше второго, глубже в горах. Путь занял почти целый день. Тропа вилась между скалами — узкая, крутая, местами обрывающаяся в ничто. Шаманы шли уверенно — это были их горы, их камни, каждый выступ знаком с детства. Маги — осторожнее, проверяя каждый шаг. Бран один раз поскользнулся на мокром камне, и шаман — тот самый, с которым они договорились жестами — поймал его за шиворот одной рукой и поставил обратно, как котёнка. — Спасибо, — сказал Бран. Шаман кивнул. Показал жестом: осторожнее. Бран показал в ответ: понял. Их язык жестов стал почти полноценным. Вариан шёл впереди — отдохнувший, собранный, с тем выражением сосредоточенной пустоты, которое означало: мозг работает, тело следует, не мешать. Кейран — в трёх шагах за ним. Привычная дистанция якоря. Эйвен шёл между кругами — как в прошлый раз, координатор, мост. Его плечо было перевязано свежей повязкой с мазью Вариана — рана наконец затягивалась по-настоящему, края розовели, воспаление уходило. Он двигался свободнее, легче, левая рука уже не висела на перевязи, хотя поднимать её выше плеча он ещё не мог. Альден рядом. Как всегда. С верёвкой в сумке. На всякий случай. Эйвен почувствовал формацию раньше, чем увидел ущелье. Остановился. Нахмурился. Закрыл глаза — серебристые нити потянулись вперёд, ощупывая. — Что? — спросил Альден, мгновенно считавший его лицо. — Этот — другой, — тихо сказал Эйвен. — Сильнее. Формация восьмилучевая, не шесть, родник глубже. И... Он замолчал. Нити дрогнули, наткнувшись на что-то. — Шаманы, — сказал он. — Среди искажённых — шаманы. Не простые гоблины. Шаманы. С магией. Верховный шаман подошёл. Его серебряные глаза потемнели. — Кур-горан? — спросил он. — Рум-лат ан наг? Сколько? — Трое, — сказал Эйвен. — Может, четверо. Трудно сказать — формация глушит. Но я чувствую — их тьма тяжелее, чем у остальных. И они... они не просто безумные. Формация использует их силу. Встроила их в себя. Они — часть структуры. Вариан обернулся. Его чёрные глаза — внимательные, оценивающие. — Шаманы-якоря, — сказал он. — Формация подключилась к ним, как к дополнительным узлам. Их магия питает структуру. — Да, — сказал Эйвен. — И когда вы начнёте очищение — формация будет сопротивляться. Через них. Они ударят. Не кулаками — магией. — Искажённой, — уточнил Вариан. — Искажённой. Грязной. Но — магией шаманов. Волны тьмы, каменные удары, земляные щиты. Всё — пропитанное прахом, но мощное. Очень мощное. Вариан молчал. Думал. — План не меняется, — сказал он наконец. — Щит — двойной. Шаманы и маги. Кейран — якорь. Я — родник. Но щит должен быть сильнее. Значительно сильнее. Если искажённые шаманы ударят, обычный контур не выдержит. Он посмотрел на Эйвена. Долго. Потом — на Альдена. На серебристый браслет на его руке. На золотой на руке Эйвена. — Ваш двойной щит, — сказал он. — Тот, о котором рассказывали маги. Белая и чёрная энергия одновременно. Он выдержит? Эйвен и Альден переглянулись. — Выдержит, — сказали оба. Одновременно. Не сговариваясь. Вариан поднял бровь — на миллиметр. — Хорошо, — сказал он. — Тогда запасной план. Если шаманы-якоря ударят и основной контур дрогнет — вы двое закрываете брешь. Ваш щит — последняя линия. — Понял, — сказал Альден. — Эйвен, — добавил Вариан. — Только щит. Ничего больше. — Только щит. Обещаю. — Хм, — сказал Вариан. И в этом «хм» было: «твои обещания стоят примерно столько же, сколько твоя осторожность, то есть — ничего, но других вариантов у меня нет». Котловина. Больше предыдущих — шире, глубже, с отвесными стенами, покрытыми чёрными потёками. Родник в центре — не бурлящий, а тихий, густой, как расплавленный свинец. Линии формации — восемь лучей, толще, ярче, вбитые в камень так глубоко, что казались венами горы. И — гоблины. Больше пятидесяти. Стоящие, сидящие, лежащие — привычная картина безумия, привычные мутные глаза. Но среди них — четверо. Не просто большие — огромные. С ожерельями из камней, тусклых, грязных, бывших когда-то серебряными. С руками, вбитыми в землю, погружёнными по локоть в камень, вросшими, сросшимися. Их тела были частью формации — живые узлы, живые якоря. Их мутные глаза — не пусты, а горели тусклым, грязноватым светом, который не был серебром и не был прахом, а был чем-то средним — гнилым отблеском того, что когда-то было магией. — Четверо, — тихо сказал Эйвен. — Я был прав. Четыре шамана. Вросли в формацию. Их тьма питает структуру. — Можно ли их спасти? — спросил верховный шаман. По-человечески. Тихо. — Не знаю, — честно ответил Эйвен. — Дядя? Вариан смотрел на вросших шаманов. Его глаза — чёрные, бездонные — считывали. — Посмотрим, — сказал он. — Позиции. Контуры встали — двойные, как в прошлый раз. Шаманы — внешний круг, физическая стена. Маги — внутренний, энергетический барьер. Эйвен и Альден — между кругами, в резерве. Готовые, собранные, с энергией на кончиках пальцев. Вариан шагнул в котловину. Кейран — за ним. Плащ тьмы развернулся — чёрный, абсолютный, со звездой на капюшоне. Вариан пошёл к роднику — через гоблинов, сквозь давление формации, сквозь гниль. И формация ответила. Не как в прошлый раз — тихо, растерянно. Яростно. Вросшие шаманы, все четверо одновременно, подняли головы. Их мутные глаза вспыхнули грязным, тусклым огнём. Их руки, вросшие в камень, дрогнули, и от них пошли волны. Не физические — магические. Тяжёлые, каменные, пропитанные прахом. Волны, которые ударили в формацию изнутри и понесли безумие наружу — к щитам, к контурам, к людям. Искажённые гоблины — все пятьдесят — ожили. Не просто ожили — взбесились. Они не просто кинулись к щитам — они ударили. Кулаками, телами, головами, одновременно, организованно. Формация управляла ими через вросших шаманов, как кукловод управляет марионетками. Шаманы во внешнем круге приняли удар. Посохи скрестились. Тела встали стеной. Но удар был сильнее, чем в прошлый раз. Значительно сильнее. Один искажённый, огромный, с горящими мутными глазами, ударил в шамана с такой силой, что тот отступил на шаг. Шаг — для существа, которое весит как лошадь. — Щит! — крикнул Альден. Белая энергия — ярче, плотнее, жёстче. Бран — рядом, его щит вспыхнул. Двое из тройки — синхронно, закрывая фланги. Держали. Пока — держали. Вариан дошёл до родника. Опустился на колено. Положил руку на камень. Начал. И вросшие шаманы — завыли. Их искажённая магия хлынула по линиям формации, по восьми лучам, и ударила. Во всё сразу. В щиты, в контуры, в шаманов, в магов. Каменная волна — тяжёлая, грязная, пропитанная прахом, — обрушилась на двойной контур, как обрушивается горный поток на плотину. Щит дрогнул. Молодой шаман во внешнем круге упал. Каменная волна ударила его в грудь, и он отлетел, и его посох треснул. Открылась брешь между ним и соседним шаманом. Искажённые хлынули в неё — тупо, бездумно, но неудержимо, как вода хлещет в трещину плотины. Бран шагнул в брешь — его белый щит встал стеной. Два искажённых ударили в него — он устоял, но его щит задрожал, и Альден увидел: трещины. Белые трещины на белом щите. Бран не выдержит. Не один. — Эйвен! — крикнул Альден. — Знаю! Они шагнули вперёд — одновременно, не сговариваясь, без команды, без плана. Два шага — и они стояли рядом с Браном, в бреши, лицом к лицу с ордой. Эйвен поднял правую руку — серебристая тьма расплескалась от его пальцев, текучая, лунная. Альден поднял левую — золотой свет вспыхнул, яростный, солнечный. Их руки — рядом, плечом к плечу. Браслеты — серебро и золото — мерцали в такт. И двойной щит встал. Один щит из двух сил. Серебристая тьма и золотой свет — сплетённые, переплетённые, вросшие друг в друга, как корни двух деревьев. Чёрное и белое, луна и солнце, лёд и пламя — не борющиеся, не противоречащие, а дополняющие. Там, где тьма поглощала — свет отражал. Там, где свет слепил — тьма укрывала. Идеальная стена. Без щелей. Без трещин. Без единого слабого места. Искажённые ударили — и отлетели. Все. Десяток, навалившийся разом, — отброшены, как отбрасывает волна мусор от скалы. Каменная волна от вросших шаманов — ударила в двойной щит и разбилась, как вода разбивается о волнолом. Прах шипел, корчился, расползался по поверхности щита, ища трещину, и не находил. Потому что там, где серебро истончалось, — стояло золото. А где золото слабело — серебро. Эйвен и Альден стояли — плечом к плечу, рука к руке, — и их лица были спокойны. Не напряжены. Спокойны. Потому что этот щит — их щит, единственный в своём роде, родившийся в порыве вдохновения пять лет назад и отточенный годами, — не требовал усилия. Он требовал только одного: быть рядом. Бран, стоящий за ними, опустил свой щит. Посмотрел на стену серебра и золота перед собой. На двоих магов — чёрного и белого, маленьких по сравнению с великанами вокруг, — и на щит, который они держали: легко, естественно, не задумываясь. — Командир, — тихо сказал он. — Это... красиво. — Держи фланги, Бран, — ответил Альден, не оборачиваясь. Вариан работал. Его тьма, в роднике, вокруг праха, сжимала, перемалывала, стирала. Но медленнее, чем в прошлый раз. Вросшие шаманы сопротивлялись — их искажённая магия цеплялась за формацию, удерживала её, латала то, что Вариан разрушал. Каждый раз, когда он гасил луч, шаманы-якоря вливали в него новую порцию грязной энергии, и луч вспыхивал снова. Эйвен видел это — чувствовал через свою тьму, свёрнутую, запечатанную, но не слепую. Видел, как Вариан борется — не с родником, а с четырьмя шаманами одновременно, и прах, и формация, и сопротивление. Впервые Вариан не просто шёл. Он дрался. — Кейран, — тихо сказал Эйвен. — Помоги дяде. Якорь — глубже. Дай ему опору. Кейран — стоявший в трёх шагах от Вариана, с ладонью, вытянутой к его спине, — кивнул. Его тьма — каменная, тяжёлая — хлынула сильнее. Не к Вариану — в землю. Под Варианом. Вокруг него. Создавая фундамент, опору, ту каменную неподвижность, от которой не оттолкнёшь. Вариан почувствовал — и ударил. Не как прежде — методично, слой за слоем. Одним ударом. Вся его тьма — вся, целиком, от первой звезды до последней — обрушилась на формацию, как лавина обрушивается на долину. Восемь лучей погасли. Все. Одновременно. Вросшие шаманы закричали. Их руки вырвались из камня, камень треснул и шаманы рухнули на землю, обмякшие, без сознания. Родник очистился. Чистая тьма хлынула из глубины. Вариан направил её — волной очищения, мягкой, всеохватной. Гоблины — замерли. Двойной щит Эйвена и Альдена — погас. Мягко, как гаснет свеча, когда ветер стихает. Они опустили руки — одновременно, синхронно. — Готово, — сказал Вариан. Встал. Повернулся. Его глаза серебрились ярче, чем в прошлый раз. Плащ тьмы колыхался на невидимом ветру. Звезда на капюшоне горела — пронзительно, ослепительно. Он посмотрел на вросших шаманов — четверых, лежащих без сознания на растрескавшемся камне. Подошёл. Опустился на колено. Положил руку на грудь ближайшего — и слушал. Тьмой. Долго. — Живы, — сказал он. — Разум повреждён, но не уничтожен. Они были частью формации, а значит прах не мог их полностью поглотить. Им нужна была их магия для работы структуры. Их можно вернуть. Не сразу. Но можно. Верховный шаман стоял рядом. Смотрел на четверых своих. Его серебряные глаза были влажными. — Рум-тал, — прошептал он. Наши. Потом повернулся к Вариану. Наклонил голову — глубоко, с тем достоинством, которое превращает поклон в равное приветствие. — Тор-калат, — сказал он. Вариан кивнул. Коротко. Обратный путь был длиннее — почти целый день, по тем же узким тропам, через те же скалы. Освобождённых гоблинов вели шаманы — медленно, осторожно. Четверых бывших якорей несли на носилках из шкур — без сознания, но с лицами, на которых впервые за долгие месяцы не было печати безумия. Вариан шёл впереди — молча, прямой, с серебром, медленно тающим в чёрных глазах. Эйвен и Альден — в середине колонны, между шаманами и магами. — Дядя устал, — тихо сказал Эйвен. — Больше, чем показывает. Этот родник был тяжелее. Шаманы-якоря — неожиданность. Он адаптировался на ходу, и это стоило сил. — Он справился, — сказал Альден. — Он справился блестяще. Но следующий может быть ещё тяжелее. — Поэтому мы здесь. Поэтому — двойной щит. Эйвен посмотрел на него. На синие глаза — усталые, но тёплые. — Спасибо, — сказал он. — За то, что не стал спорить. Когда я сказал «мы должны помочь». — Ты был прав. Щит рушился. — Альден помолчал. — И я видел — ты не геройствовал. Только щит. Ничего лишнего. Я... горжусь тобой, Тенвальд. — Не привыкай. В следующий раз я наверняка сделаю что-нибудь безрассудное. — Вот поэтому верёвка при мне. В поселении их встретила Мирена — рыжая и целеустремлённая, как всегда. Она перехватила Вариана у входа, молча протянула кружку с горячим отваром. Вариан посмотрел на неё. На кружку. Взял. Отпил. Кивнул и пошёл дальше. Мирена проводила его взглядом. — Он выпил, — прошептала она Эйвену. — Он выпил мой отвар. Без комментариев. Без замечаний о невоспитанности. — Ты растёшь в его глазах, — сказал Эйвен. Потом Вариан остановился. Обернулся. Посмотрел на Эйвена — долгим, считывающим взглядом. Серебро в его глазах почти ушло — осталась только тень, лёгкий отблеск на дне зрачков. — Подойди, — сказал он. Эйвен подошёл. Вариан взял его за правое запястье — привычным жестом, знакомым с того вечера в замке. Пальцы — на пульсе. Тьма — считывающая, ощупывающая, проникающая в каналы, к сердцу, к каждому шраму. Альден стоял рядом — напряжённый, следящий. Каждый раз, когда Вариан проверял Эйвена, Альден стоял рядом и следил, как будто мог по выражению лица Вариана прочитать диагноз. Не мог. Лицо Вариана не читалось. Вариан слушал. Долго. Потом — отпустил. — Каналы стабильны, — сказал он. — Сердце — без ухудшения. Плечо — заживает. Ты использовал щит? — Да. Двойной, с Альденом. — Сколько? — Минут пятнадцать. — Нагрузка? — Минимальная. Щит — резонансный. Он не тянет силу из одного источника, а перераспределяет между двумя. Моя тьма закрывает бреши его света, его свет — бреши моей тьмы. Суммарная нагрузка на каждого — меньше, чем если бы каждый держал свой щит отдельно. Вариан смотрел на него. Потом — на Альдена. На браслеты. — Резонансный, — повторил он. Его голос — ровный, но в нём было что-то новое. Не удивление — Вариан не удивлялся. Интерес. Глубокий, профессиональный, тот самый, который зажигался в его глазах при слове «формация». — Щит, построенный на резонансе двух противоположных энергий. Через кровную связь как проводник. Нагрузка — ниже одиночной. — Да. — Покажи схему. — Конечно. — Или его вы тоже делали в порыве вдохновения? Эйвен улыбнулся. — Нет, — сказал он. — Это — выверенная конструкция. Мы разработали её на третьем курсе. Потом дорабатывали два года. У меня есть полная схема — с расчётами, с диаграммами распределения, с формулами резонанса. — На третьем курсе, — повторил Вариан. Помолчал. — Тебе было пятнадцать. — Да. — Хм. И ушёл. С кружкой отвара. Молча. Альден и Эйвен смотрели ему вслед. — Это «хм», — сказал Альден, — было одобрительным? — Для дяди Вариана, — ответил Эйвен, — это было «я впечатлён, но скорее умру, чем скажу это вслух». Вечером Эйвен принёс Вариану чертежи двойного щита. Они сидели в комнате Вариана — маленькой, аскетичной, которую тот занял у старейшин и за два дня превратил в подобие своего кабинета: свитки, чернила, чертёжные инструменты, привезённые из замка. Порядок — безупречный. Даже гоблинский стол, стоявший по грудь, выглядел так, как будто был создан именно для этого. Эйвен разложил чертежи. Вариан наклонился — и замолчал. Схема была красивой. Не просто технически верной — красивой, как бывают красивы математические формулы, в которых сложность сворачивается в простоту. Два потока — серебристый и золотой — переплетались в узор, где каждый изгиб компенсировал слабость другого, где каждый узел был одновременно точкой силы и точкой гибкости. — Резонансная частота, — сказал Вариан, водя пальцем по линиям. — Через браслеты? — Через браслеты. Они — проводники. Кровная связь обеспечивает синхронизацию. Наши энергии — противоположны по природе, но через кровь они... узнают друг друга. Не борются. Сотрудничают. — Вот этот узел, — Вариан ткнул в центральную точку схемы. — Связующий. Он — в браслетах? — Нет. Он — в нас. В точке, где моя тьма соприкасается с его светом. Физически — в месте контакта. Когда мы стоим рядом, плечом к плечу, наши энергетические поля пересекаются. В зоне пересечения — рождается третья сила. Не белая, не чёрная. Резонансная. — Третья сила, — повторил Вариан. Его голос был ровным. Его глаза — горели. — Мы назвали её «серебряное золото», — сказал Эйвен. — На четвёртом курсе. Потом — перестали называть. Просто знали, что она есть. Вариан молчал. Изучал схему. Его пальцы — пересчитывали узлы, проверяли формулы, прослеживали линии. Минуту. Две. Пять. — Это не щит, — сказал он наконец. — Что? — Это не щит. То есть — вы используете его как щит. Но структура — универсальна. Это — матрица. Основа, на которой можно построить что угодно. Щит, меч, контур, формацию. Вы создали не заклинание — вы создали язык. Новый магический язык, в котором чёрное и белое — не противоположности, а буквы одного алфавита. — Мы не думали об этом так, — сказал Эйвен. — Разумеется не думали. Вам было пятнадцать. — Вариан выпрямился. Его лицо — холодное, отрешённое, — было другим. Не мягче, но — живее. Как лицо человека, который увидел что-то невозможное и пытается решить, радоваться или бояться. — Эйвен. — Да? — Эта схема. Она... единственная в своём роде. Я не видел ничего подобного. Ни в старых трактатах, ни в записях Госпожи, ни в моих собственных исследованиях. Никто — никогда — не создавал резонансную матрицу из двух противоположных сил. — Мы просто хотели защитить друг друга, — тихо сказал Эйвен. — Хотели. В пятнадцать лет. И создали основу для нового раздела магии. — Вариан помолчал. — Я возьму копию. — Конечно. — И я буду её исследовать. — Конечно, дядя. — Перестань называть меня дядей. — Хорошо, дядя. Вариан посмотрел на него. На бледное лицо, на бусины в чёрных волосах, на улыбку — тихую, тёплую. На мальчика, которого он хотел забрать и не забрал. Который вырос — сам, без наставника, с ведьмами и дядей-человеком. Который создал новый магический язык — с белым магом, с побратимом, в порыве дружбы, в пятнадцать лет. — Иди спать, — сказал Вариан. — Завтра — формация на очищенном роднике. Послезавтра — четвёртый. — Спокойной ночи, дядя. — Хм. Эйвен вышел. Дверь закрылась. Вариан сидел в тишине. Перед ним — чертёж двойного щита. Серебро и золото на выделанной коже. Переплетённые линии. Третья сила. Он протянул руку — и коснулся центрального узла. Того, который был «в них», в точке соприкосновения двух противоположностей. — Порыв вдохновения, — тихо сказал он. И его губы — впервые за всё время, что Альден и Эйвен были рядом, — тронула улыбка. Настоящая.