Глава 60. Четвёртый родник

Они вышли до рассвета. Небо было ещё тёмным — не ночным, а предрассветным, тем особенным оттенком серого, в котором звёзды тают, а солнце ещё спит. Зелёная долина лежала в тумане, и серебряные деревья стояли как призраки, и тишина была такой глубокой, что Альден слышал, как бьётся сердце Эйвена через браслет — даже без прикосновения, просто по вибрации серебра на запястье. Четвёртый родник — к юго-востоку, ближе других, но на противоположной стороне хребта. Путь — через перевал, узкий и каменистый, продуваемый ветром, с обрывами по обе стороны, на которые лучше не смотреть. Отряд шёл молча. Тот же состав — четыре шамана, четыре белых мага, Вариан и Кейран в центре, Эйвен и Альден между кругами. Но молчание — было другим. Тяжелее. Гуще. Все знали: этот — четвёртый. Каждый следующий — сильнее предыдущего. Каждый следующий — ближе к смерти. Бран шёл рядом со «своим» шаманом — они уже не нуждались в жестах, выработав за три боя тот язык тела, который понятен воинам вне зависимости от расы: кивок — готов, кулак — бей, ладонь — стой. Шаман нёс два посоха — свой и запасной, на случай если первый треснет, как на третьем роднике. Эйвен шёл — ровно, уверенно, без хромоты и без поддержки. Плечо заживало — мазь Вариана творила чудеса. Левая рука двигалась свободно, хотя резкие движения ещё отдавали болью. Бусины в чёрных волосах — синие, серебряные — тихо позвякивали при каждом шаге. — Чувствуешь что-нибудь? — спросил Альден, когда они начали спуск с перевала. Эйвен закрыл глаза. Серебристые нити — свёрнутые, запечатанные, как он обещал, — дрогнули. Потянулись вперёд — чуть-чуть, на волосок, на самом краю дозволенного. — Далеко ещё, — сказал он. — Но... чувствую. Давление. Тяжелее, чем третий. — Тяжелее? — Значительно. Они подошли к ущелью — и Эйвен остановился. Не потому что хотел — потому что ноги отказались идти дальше. Тело почувствовало раньше разума: давление формации — плотное, густое, как стена из грязного тумана — навалилось на грудь, на виски, на каждый нерв. — Здесь, — сказал он. Хрипло. Ущелье было узким — уже предыдущих, с нависающими скалами, между которыми проглядывало небо, тонкое и далёкое. Стены — чёрные, мокрые, покрытые чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось не мхом и не грибами, а тонкими нитями праха, проросшими в камень, как проростают корни паразита в живое дерево. — Камень заражён, — сказал Вариан. Он стоял у входа в ущелье и смотрел на стены — чёрными глазами, которые считывали то, что другие не видели. — Не только родник. Сам камень. Формация проникла в породу. — Это новое, — сказал Эйвен. — Это — адаптация. Он укрепляет оставшиеся позиции. Вбивает прах глубже. Они прошли ущелье — осторожно, шаманы пригибаясь, люди — вжимаясь в стены. Камень под ногами был скользким — не от воды, от праха, и каждый шаг отдавался мерзким ощущением, как будто ступаешь по чему-то живому и гнилому. Котловина. Больше всех предыдущих. Не круглая — овальная, вытянутая, с неровными стенами и выступами, за которыми можно спрятать что угодно. Родник в центре. Этот родник — извергался. Грязная чёрная струя била из скалы вверх, а высоту человеческого роста, рассыпалась каплями, и капли, падая, шипели на камне, оставляя чёрные следы, как оставляет следы кислота. Линии формации — не восемь, двенадцать. Двенадцать лучей, тонких, ярких, пульсирующих. И они не лежали в камне — они двигались. Медленно, как стрелки часов, проворачиваясь вокруг родника. Живая формация. Вращающаяся. Такого Эйвен не видел никогда. И гоблины. Сотня, не меньше. Часть — неподвижные, привычные, с мутными глазами. Часть — стоящие, организованные, построенные в кольца. Как армия. Как стража, которую расставили и которая ждёт. И шесть вросших шаманов-якорей, погружённых в камень по пояс. Их глаза горели ярче, чем на третьем роднике и от них шли волны — медленные, тяжёлые, прощупывающие. — Они нас ждут, — тихо сказал Альден. — Да, — ответил Вариан. Без эмоций. Как подтверждают очевидное. — Позиции, — сказал Вариан. Двойной контур встал — привычно, отработанно. Три боя — и два народа, никогда не воевавших вместе, двигались как единый механизм. Шаманы — внешний круг, с посохами наперевес. Маги — внутренний, щиты горят. Эйвен и Альден — в бреши, готовые, собранные. Вариан шагнул в котловину. Кейран — за ним. Плащ тьмы развернулся — чёрная бездна, одна звезда. Вариан пошёл к роднику. И формация — ударила. Не через гоблинов — через камень. Двенадцать вращающихся лучей дрогнули, ускорились, завертелись и от них пошла волна. Не магическая, не физическая — что-то среднее, что-то новое. Земля под ногами загудела. Камни затряслись. Стены котловины завибрировали, и нити праха, проросшие в них, ожили, зашевелились, потянулись вниз к отряду, к щитам, к людям. Гоблины ожили. Все, одновременно, но не кинулись. Сомкнулись, встали стеной, кольцом вокруг родника, между Варианом и его целью. Организованно, безмолвно. Стена из серых тел, мутных глаз и огромных кулаков. Шесть вросших шаманов подняли головы. Грязный свет в их глазах полыхнул. И ударили — все шестеро, одновременно, каменными волнами, тяжёлыми, как обвал. Двойной контур содрогнулся. Бран, в бреши, со щитом, отлетел на шаг. Его белый щит покрылся трещинами — мгновенно, как покрывается трещинами лёд, по которому ударили молотком. — Щит! — крикнул Альден. Двойной — серебро и золото — встал в бреши. Выдержал. Каменная волна разбилась о серебро и золото, как разбивались все предыдущие, оо не прекратилась. Следующая. И следующая. И следующая. Без паузы. Без передышки. Шесть шаманов-якорей били непрерывно — волна за волной, как бьёт прибой в скалу, и каждая волна была тяжелее предыдущей. Эйвен и Альден держали. Плечом к плечу, рука к руке. Серебро и золото переплетались — идеальный щит, без трещин, без слабых мест. Но давление росло. Эйвен чувствовал, как его тьма, свёрнутая, запечатанная, вибрирует от каждого удара. Как резонирует браслет на запястье. Как пульс Альдена рядом ускоряется, не от страха, от усилия. Вариан пробивался к роднику сквозь стену гоблинов, сквозь давление формации. Его плащ тьмы поглощал удары, но стена из серых тел не расступалась, как расступалась на предыдущих родниках. Гоблины стояли. Организованно. Упорно. Формация держала их. Кейран ударил рядом с Варианом, каменной тьмой, тяжёлой, отбрасывающей. Пятеро гоблинов отлетели. Десять заступили на их место. Стена восстановилась. — Их слишком много, — сказал Кейран. Первые слова за бой. Вариан не ответил, не оглянулся. Он ударил — собой, своей тьмой, всей массой высшего мага, — и стена раздвинулась. На мгновение. На секунду. Достаточно. Он шагнул вперёд, к роднику, к грязной струе, бьющей вверх. Положил руку на камень. Начал. Родник сопротивлялся не как предыдущие. Грязная струя, чёрная, густая, пропитанная прахом, ударила в тьму Вариана, как ударяет поток в плотину. Прах не отступал, не распадался. Он хлестал, мощно, непрерывно, из глубины, из источника, Вариан сжимал, давил, перемалывал, но прах возвращался, и возвращался, и возвращался. Как будто внизу — бесконечный резервуар грязи и каждую каплю, которую Вариан вычищал, заменяли десять новых. — Он подключён к чему-то большему, — сказал Вариан. Сквозь зубы. Впервые за все четыре родник.— Этот родник — не автономный. Он запитан. Извне. — Откуда? — спросил Кейран. — Север. Глубоко. Тот, кто стоит за этим, — вливает прах напрямую. Через подземные каналы. Он — здесь. Не физически. Энергетически. Он держит этот родник. Вариан ударил — мощнее, глубже. Его тьма, бездонная, древняя, провалилась в родник, охватила прах, сжала. Прах завизжал, не звуком, а вибрацией, от которой затрясся камень. Грязная струя дёрнулась, ослабла. И ударила в ответ. Не из родника — из-под земли, из глубины, из тех каналов, о которых говорил Вариан. Поток, чёрный, грязный, мощный, хлынул вверх, в родник, через Вариана, сквозь его тьму. Прах лил из родника, как кровь из раны, которую невозможно зажать. Вариан удержал, но с трудом. Его плащ тьмы дрогнул, звезда на капюшоне мигнула, руки на камне побелели от напряжения. Кейран — рядом, якорь, опора — вливал свою тьму, каменную, тяжёлую. Но этого было недостаточно. Поток снизу нарастал. Эйвен видел, чувствовал, каждой клеткой чувствовал, как дядя борется, как прах давит, как родник захлёбывается грязью. — Альден, — сказал он тихо, с той спокойной неизбежностью, которая была хуже крика. — Нет, — сказал Альден мгновенно, не задумываясь. — Послушай. — Нет, Эйвен. — Послушай меня. — Эйвен повернулся к нему. Чёрные глаза — ясные, серьёзные. Не безрассудные. Не отчаянные. Осознанные. — Дядя не справляется один. Родник подключён к внешнему источнику. Прах льётся быстрее, чем дядя может его перемалывать. Кейран держит якорь, но не может помогать с очищением — его тьма слишком тяжёлая, она замедлит процесс. Нужен второй чёрный маг. Который войдёт в родник с другой стороны и перекроет подземный канал. Пока дядя чистит, я закрою кран. — Ты обещал. — Я знаю. И мне очень жаль. Но если дядя потеряет контроль над этим потоком — формация не просто устоит. Она ударит в ответ. Через дядю. Через Кейрана. Через всех нас. Выхода нет, Альден. Это не геройство. Это необходимость. Альден смотрел на него. На его лицо — бледное, спокойное. На его глаза — без страха, без бравады. На бусины в чёрных волосах. На браслет — золотой, мерцающий, пульсирующий. На человека, который обещал не вмешиваться и нарушал обещание, потому что обещание стоило меньше, чем жизни тех, кто зависел от него. — Я иду с тобой, — сказал Альден. — Нет. Ты держишь щит. Без тебя контур рухнет. — Тенвальд... — Альден. Держи щит. Пожалуйста. Держи щит и дай мне сделать то, что нужно. Пауза. Секунда. Две. — Иди, — сказал Альден. Хрипло. — И вернись. — Обещаю. — Врёшь. — Как обычно. Эйвен шагнул в котловину. Его тьма развернулась. Серебристая, звёздная, лунная. Не такая глубокая, как у Вариана. Не такая тяжёлая, как у Кейрана. Другая. Текучая. Быстрая. Как вода, проникающая в трещины. Он не пошёл к роднику — обошёл. По стене котловины, вдоль нитей праха, проросших в камень. Гоблины, стена из серых тел, не заметили его. Они были обращены к Вариану, их внимание, управляемое формацией, было направлено на главную угрозу. Эйвен нашёл подземный канал — там, где нити праха сходились в жгут, уходящий вниз, в скалу, в глубину. Опустился на колени. Положил руки на камень. И послал свою тьму вниз, в канал, навстречу потоку. Столкновение было как удар. Грязная энергия праха, мощная, тяжёлая, бесконечная, ударила в его серебро и серебро дрогнуло. Прах был сильнее. Намного сильнее. За этим потоком стоял не родник, а тот, другой, далёкий, невидимый, вливающий свою силу в камень. Не вытолкнуть. Не перебороть. Не хватит силы. Но перекрыть. Эйвен не стал бороться с потоком. Он обвил его. Серебристые нити, текучие, гибкие, обернулись вокруг жгута праха, как обвивают верёвки вокруг трубы. Не ломать — перекрывать. Медленно, неотступно, виток за витком, затягивая серебристую петлю. Прах взвыл. Давление в канале подскочило, поток, которому перекрывали дорогу, бился, рвался, хлестал. Руки Эйвена на камне побелели. Шрамы на сердце — все, старые и новые — вспыхнули болью, как вспыхивают угли, на которые дунули. Не сейчас. Держись. Ещё виток. Ещё. Серебро стягивалось. Поток слабел. Тонкая струйка вместо потока. Ручеёк вместо реки. Вариан почувствовал. Мгновенно. Давление на родник ослабло и он ударил. Всей силой, без остатка. Его тьма, бездонная, сконцентрированная, обрушилась на оставшийся прах и смела его. Как река смывает плотину. Как лавина сносит дом. Родник очистился. Чистая чёрная энергия хлынула из глубины, серебристая, яркая, мощная. Свободная. И — рванула во все стороны одновременно. Родник, который десятки дней, может месяцев был заткнут прахом, выпустил накопленное давление. Чистая энергия, концентрированная, неуправляемая, хлынула гейзером, столбом, фонтаном, ударила в стены котловины, в формацию, в гоблинов, в магов. Вариан перехватил. Обеими руками, всей тьмой. Он стоял у родника и чистая энергия била сквозь него, через него, вокруг него, и он сжимал её, направлял, пытался укротить. Как укрощают дикую лошадь. Как обуздывают лавину. — Эйвен! — крикнул он. — Помоги! Родник нестабилен! Эйвен, оставив серебристую петлю на перекрытом канале, бросился к роднику. Упал на колени рядом с дядей. Руки на камень, тьма в родник. Его серебро встретило чистую энергию и они узнали друг друга. Тьма родника была живой, яростной, благодарной. Она была заперта так долго, что, освободившись, не знала, куда деваться. Она билась, как бьётся зверь, выпущенный из клетки. — Вместе, — сказал Эйвен. — Не давить — направлять. Русло. — Знаю, — ответил Вариан. Сквозь зубы. Они работали — двое Тенвальдов, дядя и племянник, чёрная бездна и серебряные звёзды. Их тьма — разная, непохожая, — сплеталась вокруг потока, образуя русло, направляя бушующую энергию вниз, в глубину, в каменные каналы, где ей надлежало течь. Медленно, постепенно давление падало, гейзер слабел, струя истончалась. Вариан — держал, давил, укрощал. Эйвен — направлял, вёл, успокаивал. Его серебро — шептало роднику: тихо, тихо, ты свободен, ты чист, тихо. И родник слушал. Не сразу. Медленно. Как слушает обезумевшее от страха животное голос, который узнаёт. Поток стих. Не сразу — рывками, толчками, как замирает пульс перед тем, как стать ровным. Последний всплеск — мощный, яркий, — и тишина. Родник бил вверх, но мягко, ровно, серебристой прозрачной водой, как бьют нормальные, здоровые, чистые родники. Эйвен и Вариан одновременно убрали руки с камня. Линии формации, все двенадцать, погасли. Вращение прекратилось. Вросшие шаманы рухнули, вырвавшись из камня. Гоблины замерли. Знакомая картина. Мутные глаза мигают, кулаки разжимаются. Пустота. Ждущая. Вариан встал. Медленно, медленнее, чем обычно. Его плащ тьмы потускнел, звезда на капюшоне светила тусклее. Его серебряные глаза выглядели усталыми. Эйвен тоже попытался встать. Мир качнулся, знакомо, привычно, предсказуемо. Он устоял на чистом упрямстве, вцепившись правой рукой в камень. Лицо — белое, без единой капли крови, с чёрными кругами под глазами, которые делали его похожим на собственный призрак. Вариан посмотрел на него. Долго. Своими тускнеющими серебряными глазами. — Ты очень искусен, — сказал он тихо, без обычного холода, без отстранённости. С чем-то, что Альден, стоявший у входа в котловину с горящим двойным щитом, узнал бы как уважение, если бы услышал. — Перекрыть канал, не разрушив его. Обвить, не ломая. Это ювелирная работа. Моя тьма слишком тяжела для этого. Я бы сломал канал и выпустил всё, что было под давлением, разом. — Спасибо, дядя, — улыбнулся Эйвен. — Но ты не можешь быть боевым магом, — продолжил Вариан. — Ты слишком быстро себя убьёшь. Твоя техника превосходна, но тело не выдерживает. Сердце, каналы, всё. Ты работаешь на грани и грань всё ближе. — Не ворчи, — сказал Эйвен. Его улыбка стала шире — У нас получилось. И как красиво. Ты видел, как энергия текла? Как два русла сливаются в одно? И со мной ничего не случилось. Вариан посмотрел на него — на белое лицо, на дрожащие бусины, на руку, вцепившуюся в камень, на колени, которые подгибались. Покачал головой. *** На обратном пути Альден шёл рядом с Эйвеном — вплотную, плечом к плечу, готовый подхватить. Потому что Эйвен шёл, но шёл так, как ходят по тонкому льду: осторожно, медленно, с той сосредоточенной аккуратностью, которая означала — если я остановлюсь, я упаду. Он не падал. Шёл. Шаг за шагом. Через ущелье, через перевал, по узкой тропе, между камнями. Бледный, как снег в лунном свете. Бусины в чёрных волосах позвякивали при каждом шаге — тихо, ритмично, как маленькие колокольчики. — Обопрись на меня, — сказал Альден. — Я в порядке. — Ты белый как полотно, и тебя качает. — Я в порядке, Альден. Мне нужно дойти. Своими ногами. — Зачем? — Потому что, когда мы придём, мне нужно будет замкнуть контур. Из поселения. Дотянуться до всех четырёх родников и соединить их. И я не смогу это сделать, если меня принесут на руках. Альден остановился. Посмотрел на него. — Тенвальд. Ты серьёзно? — Контур нужно замкнуть сегодня. Сейчас, пока четвёртый родник свежий, пока энергия течёт свободно и ищет русло. Если подождать до завтра — энергия стабилизируется, каждый родник замкнётся на себя, и связать их будет вдвое тяжелее. Из поселения я могу дотянуться до всех четырёх — оно в центре, расстояние до каждого примерно одинаковое. Это единственная точка, из которой контур можно замкнуть одним усилием. — Ты еле стоишь. — Я стою. И буду стоять, пока не закончу. Альден сжал зубы. Посмотрел на Вариана — тот шёл впереди, слышал, не оборачивался. — Дядя, — позвал Альден, впервые назвав Вариана так. — Он прав? Вариан остановился. Обернулся. Посмотрел на Эйвена — оценивающе, как смотрят на инструмент, который нужен, но может сломаться. — Технически — прав, — сказал он. — Замыкать контур лучше сразу после очистки. Пока энергия родника нестабильна, она легче входит в связь с соседними узлами. И поселение — верная точка: центр, равное расстояние до всех четырёх. Оттуда — проще всего. — Он выдержит? — Это зависит от него. — Я выдержу, — сказал Эйвен. — Хм, — сказал Вариан. И пошёл дальше. *** Они вернулись в долину к вечеру. Зелёная долина лежала в сумерках — серебряные деревья мерцали, ручей блестел последним светом, дым от гоблинских очагов поднимался столбами в неподвижном воздухе. Мирена ждала — как всегда, у дома, с Финном рядом. Увидела Эйвена и её лицо изменилось. Она видела его бледным, видела больным, видела умирающим. Но этот оттенок белого, эти круги под глазами, эта походка... — Что случилось? — спросила она. — Ничего, — сказал Эйвен. — Всё хорошо. Родник очищен. Но мне нужно замкнуть контур. Сейчас. — Ты еле стоишь. — Мирена. Пожалуйста. Потом. Сначала — контур. Он прошёл через поселение, мимо гоблинских домов, мимо серебряных очагов, мимо детей, которые высыпали наружу и смотрели огромными серебряными глазами, к центру долины. Туда, где стоял древний камень, плоский, гладкий, вросший в землю, который шаман называл кор-тэл, сердце долины. От него расходились тропы на все четыре стороны, к четырём перевалам, к четырём горизонтам. Центр. Точка, из которой лунные горы были равны. Шаманы уже ждали, четверо старейшин, стоящих по сторонам камня, с посохами, вбитыми в землю. Они знали. Они чувствовали — четвёртый родник очистился, энергия хлынула, и горы ждали, затаив дыхание, как ждут, когда последний камень ляжет в арку и свод не рухнет. Эйвен встал на камень. Босиком — снял сапоги, потому что ему нужно было чувствовать землю, камень, горы, без преграды, без посредника. Холодный гранит под ступнями. Вечерний ветер в волосах. Бусины — синие, серебряные, золотая — тихо звенели. Он закрыл глаза. Положил ладони на камень, опустился на колени, прижал руки к гладкой поверхности, тёплой от дневного солнца и потянулся. Серебристые нити, из него, через камень, через скальную породу, через корни серебряных деревьев, через подземные реки, потянулись к четырём родникам. Во все стороны одновременно. Четыре направления. Четыре узла. Четыре сердца горы. Первый — на северо-востоке. Тот, который он очищал сам, в котором получил кинжал в плечо. Далеко. Его нить тянулась через хребет, через скалы и нашла. Родник пульсировал — чистый, живой, ждущий. Второй — на востоке. Первый из тех, что чистил дядя. Ближе. Нить добралась быстрее — через долину, через перевал, через каменную арку. Родник — мощный, стабильный, укрощённый рукой мастера. Третий — на севере. Тот, где они с Альденом впервые подняли двойной щит. Нить тянулась через горный хребет, через ущелье с каменными стенами. Родник — живой, яркий. Четвёртый — к юго-востоку. Свежий. Только что очищенный. Ещё горячий от борьбы, ещё нестабильный, ещё дикий, как река, прорвавшая плотину. Нить дотянулась — и родник откликнулся, яростно, радостно, хлынул навстречу серебру, как зверь, учуявший свободу. Четыре нити. Четыре родника. Четыре направления. И он — в центре. На камне, в сердце долины, с закрытыми глазами и руками на граните. Теперь — соединить. Далеко. Очень далеко. Десятки вёрст горных хребтов между каждым узлом. Тяжело. Каждый метр серебристой нити — усилие. Каждый километр — боль. Сердце стучало — неровно, с паузами, которые становились длиннее. Шаманы помогали — их тьма, тяжёлая, каменная, горная, подхватывала серебристые нити и несла через породу, как несёт река — не сопротивляясь, а подталкивая. Первая связь — между четвёртым и третьим. Самая короткая, самая лёгкая. Серебряная нить протянулась через хребет, тонкая, дрожащая, и коснулась третьего родника. Щелчок — не слышимый, а ощутимый всем телом, как защёлкивается замок. Энергия потекла от родника к роднику, серебристая, чистая. Вторая — между третьим и вторым. Длиннее. Тяжелее. Эйвен стиснул зубы. Пот тёк по вискам, по шее, капал на камень. Темнота, знакомая, привычная, подлая, подступала с краёв зрения. Не сейчас. Щелчок. Вторая связь замкнулась. Третья — между вторым и первым. Через весь восточный хребет. Серебристая нить растянулась, тонкая, почти невидимая, дрожащая, как паутина на ветру. Шаманы вливали тьму. Кейран тянул навстречу. Эйвен тянул от себя, из центра, из камня, из всего, что у него было. Сердце пропустило удар. Два. Возобновилось — слабее, тише. Браслет на запястье вспыхнул золотом, отчаянно, горячо, и Эйвен почувствовал, как Альден стиснул серебристый браслет и прошептал что-то, чего он не слышал, но чувствовал. Ещё немного. Ещё. Щелчок. Третья связь. Четвёртая — замыкающая. Между первым родником и четвёртым. Кольцо. Самая длинная. Через все горы, по дуге, огибая долину. Нить тянулась — из последних сил, из упрямства, из того, что было больше силы и больше магии. Из обещания. Вернусь. С подмогой. Из шаманского благословения. Из тал-маг, маленький маг, возвращайся. Из золотого браслета, который грел, и грел, и грел. Щелчок. Четвёртая связь замкнулась. Кольцо — замкнулось. И — энергия побежала. По кругу, от родника к роднику, через каменные каналы, через формации, через горы. Быстрее. Ярче. Сильнее. Как кровь в теле, которое наконец задышало. Четыре родника, четыре формации, четыре узла — связанные в единую структуру, самоподдерживающуюся, самозащищающуюся, живую. Горы вздохнули. Эйвен почувствовал это — на камне, босыми ногами, всем телом: вздох, прошедший через скальную породу, как дрожь проходит через спящее тело, когда оно наконец расслабляется. Земля под камнем потеплела. Серебряные деревья в долине вспыхнули ярче, все разом, и на мгновение долина залилась светом, мягким, серебряным, лунным. Контур жил. Эйвен открыл глаза. Мир был серебряным — серебряные деревья, серебряные глаза шаманов, серебряные очаги, серебряный свет заходящего солнца. И люди, стоящие вокруг камня, — маги, гоблины, шаманы, — серебряные, залитые светом, смотрящие на него. — Готово, — сказал он. И мир — погас. *** Альден поймал его. Как всегда. Мгновенно, привычно, прежде чем тело коснулось камня. Подхватил — осторожно, бережно, прижал к себе. Эйвен обмяк — бледный, безвольный, с закрытыми глазами. — Пульс, — сказал Альден. Ровно. Спокойно. Потому что паниковать было нельзя. — Финн. Пульс. Финн оказался рядом мгновенно, пальцы на запястье Эйвена, рядом с золотым браслетом. — Есть, — сказал он. — Слабый. Неровный. Но есть. — Мирена. — Здесь. — Мирена уже стояла на коленях с зельем, с травами. — Дыхание ровное. Потеря сознания от истощения, не от сердечной недостаточности. Цвет губ — розовый, не синий. Ногти — розовые. Сердце — устало, но работает. — Уверена? — Уверена. Я видела оба варианта. Это — истощение. Ему нужен отдых. Много отдыха. Альден — выдохнул. Медленно. Длинно. Как выдыхают те, кто задержал дыхание и наконец отпустил. Он сидел на земле, на камне в центре долины, с Эйвеном на руках, и вокруг них стояли — шаманы, маги, Финн, Мирена, Кейран. И Вариан — в стороне, молча, с лицом, на котором ничего не читалось, и с руками, сжатыми в кулаки. Гоблинские дети высыпали из домов. Стояли поодаль, серебряные глаза — огромные, влажные. — Тал-маг? Тал-маг ан тор-вулат? — шептали они. — Маленький маг? Маленький маг в порядке? — В порядке, — ответил Альден. По-человечески. Но они понимали — по голосу, по лицу, по тому, как он держал Эйвена: бережно, крепко, не отпуская. Шаман стоял у камня — огромный, неподвижный, древний. Его серебряные глаза были влажными. — Тал-кур-маг, — прошептал он, когда Альден поднялся с Эйвеном на руках. — Нур-калат ан тор-горан. Безумный маленький маг. Звёзды хранят его. Альден внёс Эйвена в дом. Положил на кровать — гоблинскую, огромную, непропорциональную. Укрыл. Сел рядом. Положил руку на браслет. Пульс, слабый, неровный, но выправляющийся. Удар. Удар. Пауза. Удар. Привычный ритм. Знакомый. Живой. Тенвальд. Ты опять. Опять — до предела. Опять — за грань. Опять — без оглядки. И опять — получилось. Контур замкнут. Четыре родника, связанные серебряными нитями через десятки вёрст горных хребтов. Живая формация, вплетённая в камень, ставшая частью горы. Самоподдерживающаяся. Расширяющаяся. Непробиваемая без разрушения самих гор. А ты — лежишь без сознания, бледный, как собственный призрак, с бусинами в волосах. Сумасшедший. Красивый. Невозможный. Живи. Браслет пульсировал. Золото и серебро. Рядом. И где-то в глубине гор четыре родника, замкнутые в кольцо, гнали чистую тьму по каменным каналам. Контур жил. Горы дышали. Формации праха на оставшихся трёх родниках дрогнули, потому что чистая энергия, циркулирующая внутри контура, начала расширяться. Медленно, неуклонно, как расширяется трещина в скале, в которую пролилась вода. Два-три месяца и контур разрушит их сам. Враг почувствует. Враг будет вынужден атаковать. Но это — потом. Это — война. А сейчас — тишина, и камень, и серебряный свет, и бледный юноша на гоблинской кровати, и золотой браслет, мерцающий в полутьме. Первый этап — завершён.