Глава 61. Дорога домой

Эйвен проснулся — поздно, позже обычного, с тяжёлой головой и ватными руками. Мир не кружился — уже прогресс. Он сел в кровати, гоблинской, огромной, и обнаружил: кружку с отваром на краю (Мирена), свежую повязку на плече (Финн, судя по аккуратности), и записку на гоблинском языке от мальчика с бусинами: «Маленький маг, не умирай больше, пожалуйста, мы тебя просим». Он улыбнулся. Выпил отвар. Спустился с кровати — осторожно, придерживаясь за край, потому что край был на высоте его пояса. Встал. Мир не качнулся. Ноги держали. Сердце стучало. Неровно, с паузами, но стучало. Живой. Опять. Совет был коротким. Собрались у очага — в последний раз в таком составе. Шаман, старейшины, Вариан, Кейран, маги, Финн, Мирена. Эйвен стоял у карты, бледный, но на ногах, с чашкой отвара, которую Мирена всунула ему в руки с выражением «попробуй не допить». — Контур замкнут, — сказал он. — Четыре родника. Защита работает. Энергия циркулирует. Теперь — нужно действовать дальше. И для этого нужно разъехаться. — Столица, — сказал Альден. — Мне нужно ехать. Армия, король, Хоук. Без этого мы не выстоим, когда враг ударит. Он посмотрел на Эйвена. — И тебе тоже нужно ехать. Со мной. Эйвен поднял бровь. — Я думал, мы договорились — мне нечего делать в столице. — Мы договорились до того, как ты лично очистил родник, замкнул контур через четыре горных хребта и потерял сознание у меня на руках, — ответил Альден. — Ситуация изменилась. Мне нужен ты — перед королём, перед Хоуком, перед Советом. Ты знаешь то, чего не знает никто: формации праха, механизм осквернения, энергетику гоблинов, план обороны. Я могу пересказать. Но ты — можешь показать. Ты можешь развернуть чертежи, объяснить на языке, который поймут военные маги. Я — командир. Ты — эксперт. Нам нужны оба. — Он прав, — сказал Вариан. — Ты объяснишь лучше. Ты знаешь обе стороны — и людей, и гоблинов. Никто другой не сможет. — Столица опасна для чёрных магов, — сказал Эйвен. — Дорнан... — Дорнан не посмеет тронуть тебя при мне, — сказал Альден. — Ты — высший маг, глава рода, союзник короны. Ты приедешь не как подозреваемый — как эксперт. По приглашению. — По чьему приглашению? — По моему. И по приглашению Хоука, которое я выбью по дороге. — Выбьешь. — Выбью. Я умею. Эйвен посмотрел на Альдена. На Вариана. Оба смотрели на него — синие глаза и чёрные, тёплые и холодные — и оба говорили одно: езжай. — Ладно, — сказал он. — Но сначала — домой. Мне нужно убедиться, что в замке всё в порядке. Вернуть Мирену. И... — И? — спросил Альден. — И взять мантии, — сказал Эйвен. — Если я еду в столицу — я еду как глава рода Тенвальд. Не в дорожной одежде с бусинами в волосах. В парадных мантиях. С гербом. С достоинством, которое не оставит Дорнану пространства для снисхождения. — Роскошные мантии, — сказал Альден. — У тебя есть роскошные мантии? — У меня есть мантии, которые Хельга шила три месяца. Чёрный бархат, серебряная вышивка, герб Тенвальдов на груди. Она заставила меня примерить их шесть раз. — Хельга, — сказал Альден. И улыбнулся — впервые за утро, тепло, с той нежностью, которая появлялась у него при упоминании семьи Тенвальд. — Конечно. — Я не еду домой, — сказала Мирена. Скрестив руки на груди. У входа в дом. — Я остаюсь здесь. С гоблинами. С освобождёнными. Им нужна целительница. — Мирена, — сказал Эйвен. — У них возникают осложнения. У троих из последней партии — судороги. У двоих — провалы памяти. Финн уедет с тобой, а я останусь и... — Мирена. Я должен отвезти тебя домой. Если я вернусь без тебя, твоя мать меня не простит. А тётушка Марет — убьёт. — Моя мать — разумная женщина, она поймёт... — Твоя мать — Бригит Тенвальд, ведьма. Которая поседела, ожидая нас. Которая каждое утро просыпается и не знает, жива ли ты. Я обещал ей, что привезу тебя обратно. Я обещал, Мирена. Мирена посмотрела на него. На его бледное лицо — серьёзное, без улыбки, без хитрости. На его глаза — чёрные, тёплые, те самые, которые она знала с детства. — Ладно, — сказала она тихо. — Еду. Потом — громче: — Но я вернусь. Как только тётушка увидит, что я жива, — я вернусь. С припасами. С зельями. С тётушкиными мазями. И с пирогами Хельги для шамана, потому что он их заслужил. — Договорились, — сказал Эйвен. Вариан собирался домой — в свой замок, к своим свиткам, к своему порядку и своему одиночеству. — Дядя, — сказал Эйвен. — Поедемте с нами. В замок. Хотя бы на пару дней. Хельга вас накормит. Купальни — помните купальни? Горячие источники. После родников вам нужно отдохнуть. — У меня дома есть свои горячие источники, — ответил Вариан. — Да, но у вас дома нет Хельги. — Именно поэтому у меня дома — тишина. — Дядя... — У тебя будет шумно, — сказал Вариан. Ровно. Окончательно. — Ты, Альден, Мирена, Финн, отряд белых магов, семья. Это — невыносимо. Я поеду домой, буду работать над формациями и ждать, когда ты пришлёшь письмо с очередной безумной просьбой. — Вы могли бы отдохнуть... — Я отдыхаю в одиночестве. Всегда отдыхал. Не пытайся меня переделать, Эйвен. Тридцать лет не получалось — и сейчас не получится. Эйвен посмотрел на него, наа холодное лицо, на отрешённый взгляд. — Хорошо, — сказал он. — Но пишите, дядя. Хотя бы раз в месяц. Хотя бы «хм». — Хм, — сказал Вариан. *** Они прощались у входа в зелёную долину — на той тропе, по которой они пришли, которая вела вниз, к лесам, к равнинам, к человеческому миру. Кейран стоял у тропы и смотрел вслед. Эйвен обернулся один раз — увидел чёрный силуэт на фоне серебряных деревьев, неподвижный, как камень, как часть горы. Поднял руку — золотой браслет блеснул. Кейран поднял свою. И опустил. Тайная тропа вела вниз. Узкая — местами боком, прижимаясь к скале, протискиваясь между камнями, которые смыкались над головой и образовывали каменный туннель, сырой, тёмный, пахнущий мхом и подземной водой. Шли гуськом, друг за другом: Эйвен впереди — он чувствовал тропу тьмой, старую защиту, вплетённую в камни, — за ним Альден, потом Вариан, молчаливый, с сумкой, в которой лежали копии чертежей и ничего больше, потом Мирена, Финн, Ренард, Лира, Бран и тройка. Одиннадцать человек, вытянувшихся в цепочку между каменных стен. Бран — огромный, рыжий, шире любого из них — протискивался с трудом, ворча себе под нос. В одном месте застрял — плечами, между двумя валунами, — и Ренард, не оборачиваясь, сказал: «Выдохни», и Бран выдохнул, и протиснулся, и больше не застревал, потому что научился выдыхать прежде, чем входить. Вариан шёл молча. Не жаловался, не комментировал, не помогал — шёл, как ходят люди, для которых физический мир является досадным обстоятельством, отвлекающим от настоящей работы. Его губы шевелились беззвучно — он считал. Или формулировал. Или спорил сам с собой о третьем якоре. С Варианом никогда нельзя было сказать наверняка. Спуск занял полдня. Тропа вилась между скалами, ныряла в расщелины, перебиралась через ручьи — холодные, горные, с водой, от которой сводило ноги. К полудню скалы раздвинулись, тропа вынырнула на свет, и все одиннадцать стояли на опушке предгорного леса, щурясь от непривычного солнца, зелёного шума, запаха хвои и нагретой земли. Деревня виднелась внизу, в долине, — маленькая, в десяток дворов, с кузницей и трактиром, прижавшаяся к горному ручью. Дорога разветвлялась у околицы: одна уходила на юг, к землям Тенвальд, другая — на запад, к владениям Вариана. — Здесь расстанемся, — сказал Вариан. Без предисловий. Без церемоний. Как говорят «передай соль». Эйвен посмотрел на него — на холодное лицо, на прямую спину, на чёрные глаза, в которых ничего не читалось и за которыми скрывалось всё. — Дядя. Спасибо. За всё. За родники, за мазь, за формации. За то, что приехали. — Мне были интересны формации, — сказал Вариан. — Остальное — побочный эффект. — Конечно, дядя. Вариан помолчал. Посмотрел на Эйвена — быстрым, цепким взглядом, который считывал пульс и цвет кожи так же точно, как Марет, только не признался бы в этом под пытками. — Будь осторожен в столице, — сказал он. — Там мало чёрных магов. И к ним относятся скверно. Не рискуй, глава рода. С тобой не должно ничего случиться. Во всяком случае, пока не произведёшь наследника. — Дядя! — Род должен продолжаться. Это не обсуждается. Ты — последний Тенвальд с даром. Если с тобой что-нибудь случится, род прервётся. Я не позволю этому произойти. — Я буду осторожен, дядя. Не волнуйтесь. — Я не волнуюсь. Я констатирую факт. — Я не позволю ничему случиться с ним, — сказал Альден. Тихо. Твёрдо. Вариан повернулся к нему. Чёрные глаза — на синие. Долгий, тяжёлый взгляд. — Хм, — сказал он. И в этом «хм» — впервые было не безразличие и не скепсис. Было что-то другое. Тихое. Неохотное. Признание человека, который увидел в золотом мальчишке не помеху, не угрозу, не политическое недоразумение, а того, кому можно доверить единственного племянника. Потом повернулся к Мирене. — Мирена. Мирена вздрогнула. Подняла подбородок. Зелёные глаза — настороженные, как у кошки, которой протягивают руку и она не знает погладят или схватят. — Ты хорошо работала, — сказал Вариан. — Зелья. Мази. Лечение. Профессионально. Передай матери — у дочери талант. Мирена стояла с открытым ртом, с красными щеками, с глазами, в которых изумление боролось с гордостью и побеждало. — Спа... спасибо, — выдавила она. Вариан кивнул. Развернулся. Пошёл вниз по тропе — к деревне, к развилке, к западной дороге. — Он сказал «талант», — прошептала Мирена Эйвену, глядя вслед чёрному силуэту, удаляющемуся по склону. — Вариан Тенвальд. Мне. «Талант». Ты слышал? — Слышал. Для дяди Вариана это... — Знаю. Практически признание в любви. Молчи. Дай мне насладиться моментом. В деревне они разделились окончательно. Вариан купил себе лошадь у трактирщика — одну, чёрную, молча, не торгуясь. Сел в седло, выпрямился, посмотрел на запад, где дорога уходила за холмы к его замку, к его плющу, к его свиткам, к его одиночеству. И уехал. Без прощания. Без оглядки. Потому что Вариан Тенвальд не прощался — он уходил. А всё, что нужно было сказать, уже было сказано. В «хм». В мази для плеча. В трёх минутах, когда он слушал пульс племянника, и его пальцы сжимались. Остальные — покупали лошадей на всю компанию. Трактирщик — седой, кряжистый, с лицом, побитым ветром и загаром, — вышел навстречу, увидел десятерых путников без лошадей, в пыльных мантиях, с мечами и медальонами, — и присвистнул. — Маги. С гор? — С гор, — подтвердил Эйвен. — Нам нужны лошади. Десять, если найдутся. — Десять за раз? — Трактирщик почесал затылок. — Восемь — могу. Десять... подождите до вечера, Ольсен с дальнего хутора обещал привести двух кобылок на продажу. — Подождём, — сказал Альден. Пока ждали — ели. Трактирщица, маленькая, проворная, с красными от работы руками, выставила на стол всё, что было: похлёбку с укропом и корнеплодами, тёмный хлеб, масло, копчёное мясо, кувшин с элем. Десять голодных магов, три недели на гоблинской еде — которая была сытной, но непривычной, без хлеба, без укропа, без чеснока, — набросились на человеческую стряпню, как на дар небес. Бран ел за троих. Ренард — молча, методично. Финн — осторожно, принюхиваясь: привычка зельевара. Мирена — быстро, жадно, со стоном блаженства, потому что в похлёбке был чеснок, которого у гоблинов не водилось. Эйвен ел медленно. Ложка — пауза — ложка. Альден, сидящий рядом, заметил, но не стал ничего говорить. Просто подвинул к нему хлеб. И масло. И кружку с тёплым элем. — Спасибо, — сказал Эйвен. Тихо. — Ешь, — ответил Альден. Одно слово. Без нотаций. К вечеру — десять лошадей. Восемь из конюшни трактира, две от Ольсена — рыжие кобылки, сёстры, упрямые и выносливые. Эйвен выбрал себе серую, спокойную, с мягким ходом — потому что плечо, хоть и зажившее, ещё ныло от тряски. Альдену досталась гнедая, высокая, статная, с норовом — и Альден, который всю жизнь ездил на белых конях, посмотрел на неё с выражением лёгкого недоумения, но сел в седло без жалоб. Заплатили полную цену, из кошеля Альдена. Эйвен потянулся к своему, но Альден перехватил: «Мой отряд, мои расходы.» Эйвен не спорил — и это было настолько на него непохоже, что Альден мгновенно понял: устал. По-настоящему. До того предела, за которым не хватает сил даже на привычное ворчание. Они ехали три дня. По горным дорогам, через перевалы и долины, мимо маленьких деревень, где люди провожали десятерых всадников — семь белых мантий и три без мантий, золото волос и чёрные бусины — настороженными взглядами. Отряд ехал молча, усталый, но собранный. Ренард — замыкающим, как всегда, серые глаза на горизонте. Лира — впереди, на разведке, даже когда разведывать было нечего. Бран ехал и оглядывался на горы, уходящие вверх, на серые скалы, на облака, цепляющиеся за вершины. — Уже скучаю, — сказал он Альдену на второй день. — По чему? — По ним. По большим. По тому, как они меня ловили, когда я поскальзывался на камнях. Как мы сидели у костра и делили мясо. Как мой шаман показывал мне созвездия, а я показывал ему карточные фокусы. — Ты показывал гоблину карточные фокусы? — А что? Они были в восторге. У них нет карт. Вообще нет. Я подарил свою колоду — они её хранят как артефакт. Альден засмеялся. Впервые за... он не помнил, за сколько. За недели, наверное. Засмеялся — и почувствовал, как что-то тугое, сжатое в груди отпустило. Чуть-чуть. На один вздох. Мирена ехала рядом с Финном, бок о бок, стремя в стремя. Они тихо разговаривали, о зельях, о дозировках, о серебряном мхе. И о чём-то ещё, о чём-то, что не имело отношения к медицине, потому что Мирена смеялась, а Финн краснел, и его огромные серые глаза сияли так, как сияли только рядом с ней. Эйвен ехал ровно, на серой лошади, которая оказалась такой же спокойной, как выглядела. Всё ещё бледный, но не мертвенно: мазь Вариана закончила работу, плечо двигалось свободно и цвет лица с каждым днём возвращался от белого к привычному бледному, что для Тенвальда считалось нормой. На второй день горы сменились — лунные отступили, и вместо них пришли другие, знакомые, домашние. Горы Тенвальд. Ниже, зеленее, мягче. С лесами, которые знали Мирену по имени, и с тропами, которые знал Эйвен босыми ногами. — Чувствую контур, — сказал он. Выпрямился в седле, и что-то в нём переменилось. Земля. Его земля. — Работает. Тётушки справляются. — Ты чувствуешь свой контур отсюда? — спросил Финн. — Он привязан к моей крови. Я чувствую его, пока жив. На третий день — деревни. Люди. Знакомые лица. Бриннер, староста, стоял у обочины дороги, как будто ждал. Может ждал: контур мог сообщить. — Глава рода, — сказал он. Поклонился. Выпрямился. Посмотрел на Эйвена — на бледное лицо, на бусины, на отряд из десяти всадников. — Вы привели армию? — Друзей, — сказал Эйвен. — Армию — позже. Бриннер кивнул. Как кивают люди, которые верят своему лорду, даже когда не понимают. *** Замок показался из-за поворота горной дороги — знакомый, каменный, с витражными окнами, горящими в предзакатном свете сказочными красками. Дым из труб. Фонтан во дворе — каменный козёл исправно пускал воду. Контур мерцал на границах — серебристый, ровный, живой. Бран, ехавший позади, выпрямился в седле, увидев башни, — и выдохнул. Громко, облегчённо, как выдыхают, увидев берег после шторма. — Дома, — сказал он. И тут же поправился: — То есть... у вас дома. У Эйвена. — Дома, — подтвердил Альден. Потому что замок Тенвальд давно перестал быть «у Эйвена» для тех, кто здесь бывал. Ворота — открыты. У ворот — все. Бранд — прямой, основательный, как горы вокруг, с выражением лица, которое означало: я справился, всё под контролем, но если ты ещё раз так надолго уедешь — мы поговорим. Хельга — рядом, с руками, пахнущими сдобой, с глазами, полными слёз, которые она не собиралась проливать, потому что проливать слёзы при народе — не по-тенвальдски. Торвин — серьёзный, в хозяйственном фартуке, потому что приготовления к обеду на шестнадцать человек не терпели отлагательств. Лейф — улыбающийся, машущий рукой. Марет — сухонькая, прямая, с пронзительными серыми глазами, которые уже считали пульс Эйвена с расстояния в двадцать шагов и которым результат не нравился. Бригит — мягкая, улыбчивая. До того момента, как увидела Мирену. Тогда улыбка исчезла, и на её месте появилось то, чему нет названия в языке целителей, но что каждая мать знает: лицо женщины, которая не спала по ночам, и молилась, и ждала. И дождалась. Мирена спрыгнула с рыжей ольсеновой кобылки, не дожидаясь, пока лошадь остановится, и бросилась к матери. — Мама! Бригит обняла её, крепко, молча, с закрытыми глазами. И стояла так долго, целую вечность, и её мягкие руки, которые умели снимать боль одним прикосновением, дрожали, и Мирена прижималась к ней, маленькая, рыжая, живая. Хельга обнимала всех. Эйвена — первым, крепко: «Мой мальчик, как же ты опять похудел, я же вижу, не прячь от меня лицо.» Альдена — вторым, с тем же «мой мальчик», от которого у него каждый раз перехватывало горло. Финна — которого помнила как «мальчика с кляксами» и которого обняла так, будто он уезжал на год, а не на несколько недель. Потом — Ренарда. Хельга подошла к нему, посмотрела снизу вверх — маленькая женщина и высокий ветеран — и сказала: — Ренард Хардвин. Плечо зажило? Ренард моргнул. Он не ожидал, что она запомнит его имя. Он провёл в этом замке три дня, месяц назад, раненый после боя с гоблинами, — и эта женщина запомнила его имя, и его плечо, и то, что он пил горячее с мёдом у камина. — Зажило, — сказал он. Хрипло. — Благодаря вашей мази. — Мази Бригит, — поправила Хельга. И обняла его. Просто так. Потому что Хельга обнимала всех, кто переступал порог её дома, — а Ренард уже переступал, и значит, был своим. И Ренард стоял в кольце её рук и молчал, и его серые жёсткие глаза были влажными. Во второй раз. В этом замке — во второй раз. Бран, спешившись, огляделся — и улыбнулся. Широко, открыто, как улыбался только здесь. Он знал этот двор: вот камин, где он сидел с перевязанной рукой и ел хлеб с сыром и плакал, потому что хлеб был тёплым. Вот коновязь, где стоял его гнедой. Вот дверь в большой зал, где лежали тюфяки, набитые горской шерстью. — Тюфяки ещё на месте? — спросил он у Торвина. — Никуда не делись, — ответил Торвин. — И одеяла тоже. — Я забираю тот, у камина. Он мой. — С каких пор? — С тех пор, как я на нём чуть не умер от счастья. Марет подошла к Эйвену — молча, без объятий, без слов. Взяла за запястье. Слушала. Долго. Её серые глаза считали удары — и её тонкие губы сжимались с каждым. — Хуже, чем было, — сказала она наконец. — Лучше, чем могло быть. Идём. Ешь. Спи. Утром — полный осмотр. — Тётушка Марет... — Идём. Ешь. Спи. Я не повторяю трижды. Бранд стоял — и смотрел. На племянника: бледного, с бусинами в чёрных волосах. На белых магов — уже не чужих, нет, уже знакомых, уже тех, кого Хельга кормила бульоном и кому Бригит перевязывала раны. На Альдена: золотого, осунувшегося, с серебристым браслетом. На Мирену: рыжую, живую, прижавшуюся к матери. Потом — шагнул вперёд. Положил тяжёлую руку на плечо Эйвена. Не обнял: объятие у ворот было одно, и оно было израсходовано перед расставанием. Но рука — тяжёлая, надёжная — говорила всё, что Бранд не умел сказать словами. — Рад, что живой, — сказал он. — Все — обедать. Хельга готовила с утра. Если кто-нибудь откажется есть — я обижусь. И они вошли в замок. В знакомое тепло. В знакомый свет. В запах сдобы и горячих источников, который Бран, входя, вдохнул так глубоко, что Лира покосилась на него с тревогой. В голоса — тётушек, слуг, Лейфа. В треск каминов. В мерцание витражных стёкол — красных, синих, золотых. В дом, который ждал — терпеливо, ровно, как ждут горы, которые знают: горцы возвращаются. Дверь закрылась за ними. Камины грели. Контур мерцал на границах — серебристый, живой. И мир — на одну минуту, на один вздох, на одно сердцебиение — был целым.