Глава 62. Горячая вода

Замок Тенвальд обнимал их теплом, светом и запахом сдобы. Хельга накормила всех. Это не обсуждалось и не допускало возражений: огромный стол в трапезной был уставлен мисками, тарелками и кувшинами так плотно, что свободного места не осталось. Жаркое из баранины с горскими травами дымилось в глиняном горшке. Каша, густая, масляная, стояла в трёх мисках. Хлеб Хельга испекла свежий, ещё горячий, с хрустящей тёмной коркой и мягким, воздушным нутром. Пироги она сделала трёх видов, потому что не смогла решить, какой начинкой встречать, и приготовила все: с мясом, с ягодами и с творогом и мёдом. Масло, варенье из горных ягод, травяной отвар в огромном котелке, от которого поднимался пар, пахнущий мятой и шиповником. Ренард ел так, словно не ел неделю. Бран — не уступал ему, наваливая себе вторую, третью, четвёртую порцию с невозмутимостью человека, который знает, что заслужил каждый кусок. Лира ела молча и аккуратно, но опустошила три тарелки, не замедляя темпа. Финн ел рассеянно, одной рукой, а другой записывал что-то в блокнот — рецепты, дозировки, заметки для себя, потому что Финн не мог перестать работать, даже когда ел пироги Хельги. Мирена сидела рядом с Бригит, и их руки были переплетены поверх стола, рыжая голова и тёмная склонены друг к другу. Мирена ела и рассказывала — о гоблинах, о зелёной долине, о детях с серебряными глазами, о шамане, о родниках. Бригит слушала, держала дочь за руку и не отпускала, и её мягкие пальцы время от времени сжимались крепче, как будто она боялась, что Мирена исчезнет, если ослабить хватку. Эйвен ел медленно, без аппетита, но ел, потому что через стол на него смотрели четыре пары глаз — Хельга, Марет, Мирена и Альден, — и каждая из этих четырёх пар говорила одно и то же, не словами, а взглядом: ешь. Он съел тарелку каши, половину пирога и выпил две кружки отвара. Марет кивнула, удовлетворённая на минимально допустимом уровне. Хельга улыбнулась. Мирена отвернулась к матери. Альден продолжал следить. Потом все разошлись. Ренарду, Лире, Брану и тройке отвели комнаты в гостевом крыле. Финн получил комнату рядом с лабораторией тётушек, потому что попросил, и Марет, посмотрев на него пронзительными серыми глазами, кивнула и сказала: «Завтра покажу тебе оранжерею. Там серебряный мох. Ты его не видел в таком количестве». Финн покраснел от предвкушения, как краснел только от зелий и от Мирены. Мирена ушла в свою комнату, в свою кровать, рядом с матерью, которая отказалась уходить и не отпустила её руку даже на лестнице. *** Эйвен стоял в коридоре второго этажа, тёплом, освещённом камином, с гобеленами, на которых серебряные нити ловили отблески огня. — Пойдём, — сказал он Альдену. — Куда? — В купальни. Альден посмотрел на него внимательно, оценивая. На бледное лицо, на тени под глазами, на руки, которые были тёплыми благодаря плащу тьмы, но всё ещё мелко дрожали от усталости, которую Эйвен пытался скрыть и не мог. — Тебе нужно спать, — сказал Альден. — Мне нужно в горячую воду. Потом спать. Горячие источники расслабят каналы, Марет всегда это говорила: после перенапряжения обязательно. Каналы сейчас спазмированы, если не расслабить их до утра, будет хуже. — Это правда или ты просто хочешь в бассейн? — Это правда. И я хочу в бассейн. Одно другому не мешает. Они спустились по каменной лестнице вниз, в глубину замка, туда, где горячие источники питали три бассейна. Лестница была узкой, с тёплыми гладкими ступенями, отполированными десятилетиями босых ног. Она вела в зал, вырубленный прямо в скале, низкий и широкий, с потолком, покрытым каплями конденсата, которые мерцали в свете каменных ламп, как россыпь крошечных звёзд. Густой пар клубился над водой, пахнущий минералами и чем-то древним, подземным, тем, что помнит мир до людей. Три бассейна, вырубленные в скальном основании замка, ждали их. Верхний, прохладный, для тех, кому нужно прийти в себя. Средний, тёплый, мягкий, как объятие, в которое хочется провалиться и не выбираться. Нижний, горячий, почти кипяток, от которого пар поднимался столбом, а стены покрывались мелкими каплями влаги. Эйвен больше не мёрз. Плащ тьмы позаботился об этом, убрав десятилетний холод из его жил, согрев кровь, вернув пальцам живое тепло. Но тело помнило. Десять лет холода не забываются за месяц, и мышцы помнили дрожь, и кожа помнила мурашки, и каналы, спазмированные и перегруженные четырьмя родниками и замыканием контура, нуждались в том тепле, которое не даёт магия, а даёт только горячая вода из глубины горы. Он разделся медленно, осторожно, потому что плечо, хоть и зажившее, ещё напоминало о себе при резких движениях. На левом плече розовел свежий шрам. На рёбрах синели ушибы. На запястье мерцал золотой браслет, тёплый, тихий. Он вошёл в нижний бассейн. Вода обняла его — сначала по колено, потом по пояс, потом по грудь. Обожгла на мгновение, коротко и яростно, а потом боль превратилась в жар, а жар в блаженство, глубокое, полное, размягчающее. Эйвен прислонился спиной к тёплому каменному краю бассейна, откинул голову назад и выдохнул — длинно, медленно, всем телом. Напряжение, копившееся неделями и месяцами — от первого родника до замыкания контура, от первой формации до последнего щелчка, — начало уходить. Не сразу, не рывком, а медленно, слой за слоем, как прах из очищенного родника. Каналы, стянутые и спазмированные, как перетянутые струны лютни, расслаблялись в горячей воде. Эйвен чувствовал это физически: сначала покалывание, потом жар, потом мягкость, как будто размыкаются сведённые судорогой пальцы, как будто разжимается кулак, который слишком долго был сжат. Альден вошёл в средний бассейн, тёплый, идеальный. Нижний был слишком горяч для белого мага, чьё тело не привыкло к такому жару. Он сел в воду по грудь, лицом к Эйвену, через невысокую каменную перегородку между бассейнами, и тоже выдохнул — глубоко, всей грудью, которую, казалось, не расправлял с тех пор, как покинул эти купальни в прошлый раз. — Хорошо, — сказал он. — Мм, — ответил Эйвен. С закрытыми глазами. — Я забыл, как это бывает. Горячая вода. Тишина. Не считать удары сердца через браслет. Не ждать крика. Не проверять каждую минуту, жив ли ты. — Мм. — Тенвальд. Ты засыпаешь? — Нет. Он засыпал. Горячая вода делала своё дело: расслабляла не только каналы, но и всё остальное — мышцы, кости, мысли, волю. Тело, которое неделями жило на нервах, на зельях Финна и на чистом упрямстве, наконец сдавалось. Наконец признавало то, что Эйвен не позволял ему признать: можно не бежать, не бороться, не держать. Можно отпустить. Здесь безопасно. Здесь дом. Здесь Альден, через стенку бассейна, в трёх шагах, и его сердце стучит ровно и горячо, и браслет пульсирует, и мир не рушится. Пар клубился над водой, густой, ленивый. Каменные лампы горели тёплым золотистым светом. Капли на потолке мерцали. Тишина — густая, подземная, обволакивающая — заполнила зал, и в этой тишине не было ничего, кроме плеска воды и двух дыханий. Голова Эйвена медленно склонилась набок. Глаза закрылись. Губы разомкнулись. Дыхание стало ровным, глубоким, медленным. Он уснул в горячей воде, прислонившись к каменному краю бассейна, с руками, плавающими по поверхности, расслабленными и безвольными, с золотым браслетом, мерцающим сквозь пар. Альден заметил не сразу. Через минуту или две он понял, что ответов больше не будет, и посмотрел внимательнее. Лицо Эйвена было спокойным — впервые за недели по-настоящему спокойным. Не бледным-спокойным, не усталым-спокойным, а просто спокойным, без морщинки между бровей, без сжатых губ, без тени, которая жила в уголках его глаз с тех пор, как он очистил первый родник. Он выглядел молодым. Восемнадцатилетним. Мальчиком, который уснул в горячей воде после долгого, невозможного дня. Альден сидел и смотрел на него. И не будил. Пять минут. Десять. Потому что этот покой был слишком редким и слишком хрупким, чтобы его нарушать. Потом вода в нижнем бассейне пошла рябью. Горячий источник пульсировал, выбрасывая новую порцию кипятка из глубины, и температура подскочила. Бледные щёки Эйвена порозовели. Потом покраснели. Пот выступил на лбу и на висках, стекая мелкими каплями. Альден вылез из среднего бассейна, подошёл к нижнему и присел на корточки у тёплого каменного края. Осторожно коснулся плеча Эйвена, правого, здорового. — Тенвальд. Просыпайся. Ничего. Тело наконец получило то, чего требовало неделями: тепло, покой, безопасность. И отключилось — целиком, безоговорочно, как отключается механизм, у которого кончился завод. — Эйвен, — сказал Альден мягче. Тронул его горячую, мокрую щёку кончиками пальцев. — Просыпайся. Ты здесь сваришься. Ресницы дрогнули. Чёрные глаза открылись, мутные, сонные, ничего не понимающие. Посмотрели на Альдена. Не узнали. Потом — узнали. — Мм? — сказал Эйвен. — Просыпайся. Вода слишком горячая. Ты красный, как варёный рак. Пойдём, уложу тебя в кроватку. Эйвен моргнул, медленно, тяжело. Мир собирался по частям: пар, камень, золотистый свет, золотые волосы Альдена, склонившегося над ним, синие глаза, полные привычной заботы. — А сказку расскажешь? — сонно спросил он. — И песенку спою, — ответил Альден. — Вставай. Давай руку. Эйвен протянул руку, мокрую, горячую, совершенно расслабленную. Альден взял её крепко и потянул вверх. Эйвен поднялся из воды медленно, с тяжестью во всём теле, как будто горячая вода растворила в нём все кости и все мышцы, всё то, что обычно держало его вертикально. Он встал на каменном краю бассейна — мокрый, красный от жара, с чёрными волосами, облепившими лицо и шею, с бусинами, запутавшимися в мокрых прядях. Качнулся, и Альден привычно подхватил его за пояс. — Стой. Не падай. Вот полотенце. Большое, тёплое, пушистое полотенце висело у бассейна на каменном крюке. Альден взял его и начал сушить Эйвена — плечи, спину, по руки. Осторожно, обходя шрам на левом плече. Потом — волосы. Он сушил чёрные, длинные, мокрые волосы Эйвена полотенцем, промакивая прядь за прядью, и бусины выпутывались из них и падали на камень с тихим стуком. Альден подбирал их, одну за другой, синюю, серебряную, золотую, и складывал в карман своих штанов. — Бусины, — сонно пробормотал Эйвен. — Я собрал. Все целы. — Не потеряй. — Не потеряю. Руки вверх. Эйвен поднял руки — послушно, безвольно, как поднимает маленький ребёнок, которого одевают на ночь. Альден надел на него рубашку, чистую и мягкую, из тех, что Хельга оставила в комнате. Потом штаны. Потом тёплые носки. Эйвен стоял и позволял себя одевать, его чёрные глаза были полузакрыты, и на расслабленных, мягких губах жила тень улыбки, тихой и бесконечно доверчивой. — Пойдём, — сказал Альден. Они поднялись по лестнице медленно, ступенька за ступенькой, по тёплым камням, мимо каминов и гобеленов. Эйвен шёл, положив руку на плечо Альдена, не потому что не мог идти сам, а потому что рядом был человек, на которого можно опереться, и впервые за недели не нужно было быть сильным, не нужно было быть главой рода и координатором и мостом между двумя народами. Можно было быть просто мальчиком, уставшим после горячей воды. Комната Эйвена. Башня главы рода, круглая, с витражным окном, за которым горные вершины темнели в последнем свете заката. Камин горел ровным бездымным пламенем. На кровати лежало одеяло со звёздами, то самое, которое сшила Хельга. На тумбочке стояла чашка с неровной ручкой, та, которую Эйвен слепил в семь лет. На полке — деревянный конь от Бранда. Дом. Настоящий, единственный. Эйвен сел на кровать. Потом лёг, медленно опустившись на подушку, и его тело, расслабленное горячей водой и глубокой усталостью, приняло положение, в котором каждая мышца наконец перестала сопротивляться. Одеяло со звёздами, тёплое и тяжёлое, накрыло его и Альден подоткнул края, как подтыкают ребёнку, аккуратно, бережно, с той нежностью, которую не нужно было прятать, потому что здесь, в этой комнате, за закрытой дверью, не было никого, кроме них двоих. — Альден, — прошептал Эйвен еле слышно, на самой грани сна. — Да? — Спасибо. — За что? — За всё. За горы. За родники. За щит. За то, что ты здесь. За бусины в кармане. — Спи, Тенвальд. — Сплю. И уснул — мгновенно, как задувают свечу. Дыхание стало ровным и глубоким. Лицо было спокойным, розовым после купальни, без теней и без морщин. Одна рука лежала под щекой, другая покоилась поверх одеяла, и золотой браслет мерцал в свете камина тёплым, ровным светом. Альден сидел на краю кровати и смотрел на него. На спящего побратима, укрытого одеялом со звёздами. На мальчика, который очищал родники и замыкал контуры и терял сознание, а потом просыпался и просил рассказать сказку. На человека, ради которого он готов был ехать через любые горы и драться с любыми врагами, и которого он только что одевал, как ребёнка, и которому подтыкал одеяло, и которому собирал бусины, упавшие на мокрый камень. Он достал из кармана бусины — шесть штук, тёплые, разноцветные — и положил их на тумбочку, рядом с чашкой с неровной ручкой. Синяя, серебряная, золотая. Синяя, серебряная, золотая. Подарки гоблинских детей, вплетённые в волосы мага, который стал частью их народа. Потом встал. Прошёл через дверь без замка в свою комнату, соседнюю, с окном на восток, с золотым одеялом, вышитым маленькими солнцами, с книгой стихов о море на полке. Лёг. Закрыл глаза. Браслет на запястье пульсировал тихо и ровно. Через стену, через открытую дверь, доносилось дыхание Эйвена — спокойное, глубокое, сонное. И сердце его стучало — неровное, повреждённое, рядом, в трёх шагах, за дверью без замка. Альден уснул впервые за недели без тревоги. Без подсчёта ударов. Без страха, что следующего удара не будет. Просто уснул, в своей комнате, в своей кровати, под золотым одеялом с солнцами, в доме, который пах сдобой и горячим камнем. А замок стоял в горах, тёплый, каменный, с витражными окнами и каминами без дыма, с контуром, мерцающим на границах, с фонтаном, тихо плещущим во дворе, и держал их всех — двоих мальчиков, уснувших по разные стороны двери, и тётушек, и слуг, и магов в гостевом крыле, и Мирену с матерью, и Финна с блокнотом под подушкой. Держал, как держат горы всё, что стоит на них: терпеливо, ровно, навсегда.