Глава 63. Белый шёлк

Эйвен проснулся от запаха пирогов. Не сразу. Сначала был сон, глубокий, без сновидений, без Госпожи, без серебряных нитей и каменных родников. Просто темнота, тёплая и мягкая, безопасная, как дно озера, куда не достаёт ветер. Потом, откуда-то издалека, из глубины замка, поднимавшийся по каменным лестницам и просачивавшийся сквозь двери, пришёл запах. Тесто, масло, корица. Хельга. Кухня. Дом. Он открыл глаза. Витражное окно башни горело не утренним светом, а дневным, ярким, полуденным. Солнце стояло высоко, и цветные пятна — синие, золотые, красные — лежали на одеяле со звёздами, и пылинки танцевали в лучах, медленные и невесомые. Полдень. Он проспал до полудня. Эйвен сел в кровати и прислушался к себе. Мир не качнулся. Голова не болела. Руки не дрожали. Сердце стучало с привычной паузой на каждом пятом ударе, но без сбоев, без того пугающего замирания, к которому он привык за последние недели. Живой. Отдохнувший. И голодный так, что, казалось, желудок сросся с позвоночником. Он оделся быстро, в домашнее: мягкие штаны, рубашку, тёплые носки. Босиком прошёл по каменному полу, который был тёплым от горячих источников, подведённых под весь замок, и спустился по лестнице из башни. Замок жил. Далёкие приглушённые голоса доносились из гостевого крыла: смех Лейфа, басовитый гул Брана, негромкий звон — кто-то тренировался во дворе, и металл звенел о металл. Из оранжереи доносился строгий голос Марет и восторженный голос Финна, который задавал вопросы через каждые полминуты. Эйвен не пошёл к ним. Он пошёл на запах. Кухня замка Тенвальд была большой и каменной, с огромной печью, с медными котелками на крюках вдоль стен и с пучками сушёных трав под потолком. Она была сердцем дома, настоящим сердцем, а не трапезная, не зал и не башня главы рода, потому что здесь была Хельга, и здесь всегда было тепло, и еда, и негромкий разговор, и ощущение, что мир, какой бы он ни был снаружи, здесь не достанет. Хельга была у печи, раскрасневшаяся, в фартуке. Она месила тесто привычными сильными руками и напевала что-то без слов, тихую горскую мелодию. На подносе рядом лежали пироги, свежие и горячие: с мясом, с ягодами, с яблоками. Рядом стояла каша в глиняном горшочке, и мёд, и тёплое молоко в кружке. Эйвен прислонился к дверному косяку. Стоял и смотрел. Хельга обернулась. Не услышала, а почувствовала — она всегда чувствовала, когда кто-то из её детей (а все в замке были её детьми) стоял рядом и смотрел. — Ну наконец-то, — сказала она. Без удивления. Без упрёка. — Садись. Ешь. Эйвен сел на скамью у кухонного стола — маленького, не парадного, за которым обычно ели слуги и домочадцы. Хельга поставила перед ним тарелку с кашей, потом пирог, потом молоко. — Ешь, — повторила она. — Всё. До дна. Он ел. Каша была горячей, густой, с маслом, тающим золотой лужицей на поверхности. Пирог хрустел снаружи и был мягким внутри, с мясом и луком и запахом, от которого хотелось закрыть глаза. Молоко, тёплое, сладковатое, козье, смывало всё и согревало изнутри. Он ел и чувствовал, как тело оживает — не магией, не зельями, а едой, простой, горячей, сделанной руками, которые пахнут сдобой и от которых всегда становится лучше. Хельга месила тесто и смотрела на него. — Бледный, — сказала она. — Худой. Под глазами синяки как у барсука. Ел ли ты вообще в этих горах? — Ел, тётя Хельга. Гоблины кормили. Много. — Чем они тебя кормили? Камнями? — Мясом. Козлятиной. И кашей из горных злаков. Было вкусно, только порции были... — он запнулся, подбирая слово, — ...на великанов. Кружка размером с наш котелок. — Хм, — сказала Хельга. — Ещё пирога? — Да, пожалуйста. Она положила перед ним два. С ягодами и с яблоками. — Тётя, — сказал Эйвен, жуя. — Спасибо. — За пироги? — За всё. За замок. За тепло. За то, что когда бы я ни вернулся — здесь пахнет сдобой. Всегда. Что бы ни случилось снаружи. Хельга не ответила. Отвернулась к печи. Но её плечи вздрогнули один раз, и она провела тыльной стороной руки по глазам, быстро, украдкой, как делают люди, которые не плачут — никогда, ни при каких обстоятельствах, — но которым иногда что-то попадает в глаз, особенно когда мальчик, которого они кормили с ложки говорит слово «спасибо». *** Бранда он нашёл в кабинете, за столом, над бумагами. Как всегда. Десять лет этот человек сидел за этим столом, над этими бумагами, управляя замком, деревнями и хозяйством, которые принадлежали не ему, а восьмилетнему мальчику с повреждённым сердцем, который потом стал восемнадцатилетним магом с повреждённым сердцем. Бранд нёс это без жалоб и без славы, потому что так было нужно, потому что он — Тенвальд, пусть и без дара, и Тенвальды не бросают своих. — Доброе утро, — сказал Эйвен с порога. Бранд поднял голову. Его основательное, неторопливое лицо с морщинами от солнца и горного ветра не изменилось. Он смотрел на племянника тем спокойным, оценивающим взглядом, каким смотрел всегда. — Полдень, — сказал он. — Не утро. — Для меня утро. — Хм. Ты похож на бледное привидение. Что с тобой случилось в этих горах? — Со мной всё великолепно, дядя. — Ты выглядишь так, будто тебя трижды похоронили и дважды откопали. Марет сказала, что каналы перегружены, сердце на пределе, рана зажила, но новые шрамы ничем не лучше старых. И это ты называешь «великолепно»? — Для моих обстоятельств — великолепно. Какие неотложные дела накопились? Бранд посмотрел на него долго и молча, потом вздохнул тем самым вздохом, которым вздыхал десять лет, когда восьмилетний мальчик, едва начавший ходить после инициации, спрашивал про дела вместо того, чтобы играть во дворе. — Ничего настолько срочного, что не может подождать, пока ты придёшь в себя, — сказал он. — Бриннер разобрался с мостом, починили сами, не стали ждать. Овцы больше не пропадают, твой контур работает. Кузнецова жена поправляется, Бригит выходила. Мост через южный ручей подмыло, но Торвин организовал ремонт. Налоги собраны. Зерно в амбарах. Дрова заготовлены. — Дядя. Ты чудо. — Я управляющий. Это моя работа. А твоя — выглядеть как глава рода, а не как бледное привидение. Иди отдыхай. Дела подождут. — Не могут, — сказал Эйвен и сел напротив Бранда. — Я не могу надолго оставаться, дядя. Мне нужно ехать в столицу. Бранд не удивился. Он никогда не удивлялся. Он положил перо, сложил руки на столе и посмотрел на Эйвена. — Я, конечно, не могу запретить главе рода делать, что ему заблагорассудится, — сказал он медленно. — Но это не самая разумная затея. Ты только вернулся. Ты еле стоишь. А столица — не горы, там другие опасности. — Знаю. Но у меня нет выбора. Я всё расскажу за обедом, когда все соберутся. Бранд смотрел на него. Человек, который не был магом, который не понимал формаций и контуров. Но который понимал людей и видел то, что маги не всегда замечают: мир состоит не только из магии, и от политики нет защитного контура. — Хорошо, — сказал он. — За обедом. *** Обед стал событием. Большой стол в трапезной был накрыт на шестнадцать человек. Эйвен посчитал головы и удивился: шестнадцать, за столом, который ещё месяц назад собирал семерых. Замок Тенвальд не видел столько гостей с праздника середины лета. Хельга превзошла себя. Стол ломился от еды: жаркое из двух видов мяса, каша, свежий хлеб, пироги четырёх видов, запечённые овощи с горскими травами, мёд, масло, варенье из горных ягод, компот. Запах стоял такой, что Ренард, войдя в трапезную, на мгновение закрыл глаза и сказал: «Я больше никуда не уезжаю из этого замка». Расселись. Бранд занял привычное место во главе стола, Эйвен сел по правую руку, как подобает главе рода, Альден — рядом с Эйвеном. Мирена села рядом с Бригит, которая по-прежнему не отпускала её руки. Финн оказался между Миреной и Марет. Ренард, Лира, Бран и тройка расположились вдоль стола, перемежаясь с Торвином, Лейфом и Хельгой, которая сидела на углу и следила, чтобы все ели. Это было её сражение, и она побеждала. Когда первый голод был утолён и тарелки опустели, Эйвен заговорил. — Сначала я должен рассказать вам, что произошло. Он рассказал всё. С самого начала: видение Чёрной Госпожи, дорога в лунные горы, зелёная долина, гоблины, их шаман и дети с серебряными глазами. Родники, отравленные прахом. Формации врага. Неизвестный чёрный маг, стоящий за осквернением. Очищение первого родника и ранение. Приезд Альдена, Финна и Кейрана. Вариан. Второй родник, третий, четвёртый. Замкнутый контур. Четыре узла, четыре формации, горы, которые вздохнули. Рассказывал спокойно, подробно, не приукрашивая и не драматизируя. Бранд слушал молча, с каменным лицом. Хельга побелевшими губами. Торвин сжал кулаки на столе. Лейф вытаращил глаза и забыл жевать. Марет прикрыла веки и считывала каждое слово сквозь призму целительского опыта: перенапряжение, отравление, остановка сердца, ещё перенапряжение. Бригит держала руку Мирены и сжимала её крепче с каждой новой деталью. — Четыре родника очищены, — закончил Эйвен. — Контур замкнут. Поселение гоблинов в безопасности. Кейран остался с ними, тренирует шаманов. Вариан уехал к себе, готовит формации и, зная его, какие-нибудь сюрпризы для врага. — А дальше? — спросил Бранд. Тихо. — А дальше война. Враг ударит, рано или поздно. Контур, который мы замкнули, давит на его позиции, расширяется, и через два-три месяца начнёт разрушать его формации на оставшихся родниках. Он не станет этого ждать. Он соберёт армию искажённых — тысячи — и ударит. Тишина повисла над столом, тяжёлая, как грозовое облако. — Чтобы выстоять, нам нужна армия, — продолжил Эйвен. — Люди и гоблины, маги белые и чёрные, все вместе. Гоблины уже с нами, шаман дал слово. Но людей нужно убедить. — Столица, — сказал Бранд. — Столица. Король, Совет, генерал Хоук. Им нужно увидеть чертежи, услышать объяснения, понять масштаб угрозы. Альден может командовать и убеждать, но объяснить механизм формаций, показать, как работает осквернение и как с ним бороться, могу только я. — Ты хочешь поехать в столицу, — медленно проговорил Бранд, и его голос был тяжелее обычного, — где чёрных магов считают угрозой, где советник Дорнан спит и видит, как тебя посадить под замок. — Не один. С Альденом. С отрядом. В парадных мантиях и с чертежами, от которых у любого мага отвиснет челюсть. — Это всё равно опасно. — Всё опасно, дядя. Жить опасно. Не поехать — опаснее. Если столица не пришлёт армию, мы не выстоим. И горы не выстоят. — Мы выезжаем, — сказал Альден, — когда я найду приличную мантию. Все посмотрели на него. — У меня есть мантия, в которой я скакал по горам, спал на мху, дрался с искажёнными гоблинами и сидел в гоблинском доме у серебряного очага, — пояснил он. — Она не то чтобы выглядит парадно. А Кристиан оценивает по одежде. Если я приеду в дорожном, первые десять минут уйдут на отповедь о подобающем виде, и я потеряю время. Повисла пауза. Потом Марет поднялась из-за стола, молча, без объяснений, вышла из трапезной и вернулась через три минуты, неся на вытянутых руках что-то длинное, белое, аккуратно сложенное. — Мы с Бригит думали подарить тебе это позже, — сказала она. — На именины или когда приедешь следующий раз. Но раз ты торопишься... Она развернула ткань. Альден замолчал. Мантия. Белый шёлк — тот сорт, который ткут в южных провинциях, тонкий, как паутина, и прочный, как кольчуга, с мягким перламутровым блеском, который переливался в свете камина, как переливается лунный свет на спокойной воде. По всей ткани шла золотая вышивка, тонкая и изящная, ведьмовская, ручная. В каждый стежок была вложена энергия, каждая нить пропитана теплом. Узор изображал крылья — золотые крылья, раскинувшиеся от плеч к подолу, те самые, которые Альден выпускал в бою, переданные с такой точностью и такой любовью, что казалось: мантия сейчас взлетит. И герб. На груди, слева, над сердцем. Герб дома Валерон: белое солнце на синем поле, вышитое так тонко, что каждый луч сиял отдельно, и синева была глубокой, настоящей, как синева валероновских глаз. Альден стоял и молчал. Его руки, протянутые, принявшие мантию от Марет, не двигались. Он смотрел на белый шёлк, на золотые крылья, на герб. На работу, которая заняла месяцы — два ведьмовских ума, четыре ведьмовские руки, сотни часов терпеливого, кропотливого труда. — Мы начали после праздника середины лета, — тихо сказала Бригит. — Когда ты уехал. Мирена рассказала нам про твои крылья — как они выглядят, какой формы, какого оттенка золота. А герб мы нашли в книге в библиотеке. — Шёлк привозной, южный, — добавила Марет. — Я его держала для особого случая. Двадцать лет держала. Думаю, случай достаточно особый. Альден молчал. Его горло сжалось. Его синие глаза блестели — не от слёз, нет, Альден Валерон не плакал, просто блестели, ярче обычного, и он не мог с этим ничего поделать, потому что две женщины, которые не были его матерью и не были его кровью, сшили ему мантию с его гербом и его крыльями, и это было больше, чем подарок, больше, чем одежда, больше, чем шёлк и золото. — Я... — сказал он. Голос сел. Он откашлялся. Попробовал снова: — Я не знаю, как... — Не надо, — сказала Марет. Строго, как всегда. — Ты — семья. Семья не благодарит. — Но... — Не надо, — повторила Бригит, мягко, как всегда. — Носи. И приезжай чаще. Альден прижал мантию к груди. Белый шёлк, золотые крылья, герб, которого у него не было ни на одной вещи в столице, потому что Кристиан считал подобные излишества вульгарностью. Эйвен смотрел на побратима, прижимающего к груди мантию, сшитую его тётушками, и улыбался. Тихо, тепло, той улыбкой, которая была только для своих. — Валерон, — сказал он. — Кристиан упадёт. — Кристиан не падает. — От этой мантии — упадёт. — А Дорнан? — Подавится. *** После обеда Бранд отвёл Эйвена в сторону, в коридор у кабинета, подальше от чужих ушей. — Подумай ещё раз, — сказал он тихо. — Дядя... — Подумай. Столица — не горы. Там нет шаманов, которые несут тебя на руках. Нет контура. Нет семьи за спиной. Там есть Дорнан, есть люди, которые ненавидят чёрных магов, есть политика, от которой не защитит ни плащ тьмы, ни серебряные формации. Ты молодой, бледный, с повреждённым сердцем. Тебя могут... — Дядя, — мягко перебил Эйвен. — Я высший маг. С плащом тьмы, с крыльями, с побратимом, у которого есть отряд боевых магов и брат в Королевском совете. Меня не так просто тронуть. Бранд посмотрел на него. Человек, который не был магом, но который понимал людей лучше, чем иные маги понимают формации. — Магия не защищает от политики, — сказал он. — Твой отец был магом. Это его не спасло. — Моего отца убила его собственная сила, а не политика. Тишина повисла между ними, густая и тёплая, как воздух в купальнях. — Я знаю, дядя, — сказал Эйвен. — Я знаю все риски. Но если я не поеду, некому будет объяснить. Некому будет убедить. И некому будет привести армию, без которой всё, что мы сделали, бессмысленно. Бранд молчал долго. Потом вздохнул тем самым вздохом, которым вздыхал десять лет. — Ладно, — сказал он. — Езжай. Но если ты не вернёшься в течение месяца, я приеду сам. И мне не нужна магия, чтобы устроить неприятности. — Я знаю, дядя. Именно поэтому я всегда возвращаюсь. *** Вечер ушёл на сборы. Эйвен стоял перед зеркалом в своей башне, и на нём были парадные мантии — те самые, которые Хельга шила три месяца. Чёрный бархат, глубокий, густой, как ночное небо, с серебряной вышивкой: звёзды, десятки звёзд, рассыпанные по ткани, мерцающие в свете камина. На груди — герб Тенвальдов: расколотая звезда. Капюшон был глубоким, оторочённым серебристым мехом. Он смотрел на своё отражение. Бледный. Худой. Черноволосый. Черноглазый. Высокий, прямой, с серебряным гербом на груди, с бусинами на тумбочке и со шрамами под бархатом. Глава рода Тенвальд. Высший чёрный маг. Тот, на кого Госпожа поставила всё. Дорнан. Посмотрим. Альден одевался в соседней комнате, за дверью без замка. Белый шёлк лёг на него идеально — тётушки угадали размер интуицией, любовью и ведьмовским чутьём. Золотые крылья раскинулись от плеч до подола, и герб на груди — белое солнце на синем поле — горел в свете камина, как маленькая звезда. Он вышел в коридор и столкнулся с Эйвеном. Они стояли друг напротив друга — чёрный бархат и белый шёлк, серебряные звёзды и золотые крылья, два герба, два мага, два побратима. Витражное окно в конце коридора горело закатным солнцем, и цветные пятна ложились на их мантии, синее на чёрное, золотое на белое, и коридор замка Тенвальд был на мгновение самым красивым местом в мире. — Ну, — сказал Альден. — Как? — Кристиан упадёт, — повторил Эйвен. — А Дорнан? — Подавится. Они посмотрели друг на друга и засмеялись — впервые за долгое время без горечи, без страха, без подсчёта ударов сердца. Просто двое друзей, стоящих в коридоре в новых мантиях, смеющихся над тем, как они выглядят, и над тем, как будут выглядеть те, кто их увидит. — Завтра, — сказал Альден. — Завтра, — ответил Эйвен. — Столица. За окном горы стояли в закатном свете, розовые и золотые, и контур пульсировал далеко на севере, в лунных горах, серебристый и живой. Четыре родника, четыре формации, четыре узла, связанные в кольцо, дышали чистой энергией. Завтра — столица. Война. Политика. Дорнан. Но сегодня — дом. Пироги Хельги. Бусины на тумбочке. Мантии, сшитые с любовью. Смех в коридоре.