Глава 77. Перевал

Перевал встретил их стеной. Не каменной, а энергетической: грязной, пепельной, тяжёлой. Она висела в воздухе, как туман, невидимая обычному глазу, но для магов осязаемая и давящая, заставляющая кожу покрываться мурашками, а дыхание тяжелеть. — Чувствуете? — тихо спросил Эйвен. Все чувствовали. Даже немаги — стражники и конюхи — поёжились, хотя не могли объяснить почему. Лошади забеспокоились, прижимая уши. Лошадь принцессы захрапела и попятилась. — Этого не было раньше, — сказал Альден. — Когда мы проходили здесь два месяца назад, перевал был чист. — Он наращивает давление, — ответил Эйвен. — Прощупывает контур. Это его разведка: он тянет прах к границам и проверяет, где тонко, где можно надавить. — Проходим? — спросил Ренард. — Проходим. Быстро. Не останавливаясь. Колонна двинулась вверх по тропе, петлявшей между скалами. Серый камень, серое небо, серый воздух, тяжёлый, как мокрое одеяло. Эйвен ехал впереди, рядом с Альденом. Его тьма, свёрнутая и тихая, тянулась вперёд серебристыми нитями, ощупывая дорогу. Контур был рядом, его граница проходила через перевал, и Эйвен чувствовал её, как чувствуют порог дома: один шаг — и ты внутри, в безопасности. Они были в пятистах шагах от границы контура, когда земля вздрогнула. Не землетрясение, хуже. Камень сверху на склоне раскололся. Трещина прошла по скале быстро, как молния, с хрустом, от которого лошади шарахнулись. И из трещины хлынул прах, чистый и концентрированный, пепельная волна, катящаяся по склону, как лавина. Грязная, воняющая гнилью и распадом. Она растекалась по камню, пожирая мох, траву, жизнь. Всё, чего касалась, чернело, сохло и рассыпалось. — Засада! — крикнул Ренард. Не засада, ловушка. Запечатанный резервуар праха, ждавший, пока кто-нибудь пройдёт мимо. Эйвен понял мгновенно, той частью сознания, которая думала формациями: враг знал, что они вернутся, подготовился и ждал. — Вперёд! — крикнул Эйвен. — К контуру! Все вперёд, не останавливаться! Колонна рванулась. Лошади, люди, крики. Пятьсот шагов до границы контура. Четыреста. Триста. Вторая трещина — слева. Ещё одна волна праха. И третья впереди, отрезая путь. — Окружены! — крикнул Альден. Три потока сходились, смыкаясь, как челюсти. Прах полз по камню, поднимался по склонам, заполнял тропу. Не быстро, но методично и неумолимо, как прилив. Принцесса закричала. Её лошадь встала на дыбы, копыта скользили по камню, покрытому пеплом. Хеннер оказался рядом мгновенно, схватил поводья и удержал. — Принц! Принцесса! В центр! — крикнул Альден. — Стража кольцом! Хеннер действовал без промедления: десять человек, кольцо, мечи наружу. Бесполезные против праха, но привычка сильнее знания. — Щит! — крикнул Альден. — Щит! — ответил Эйвен. Они встали бок о бок, лицом к праху. Руки вместе, браслеты вспыхнули. И двойной щит — серебро и золото, тьма и свет, переплетённые и резонирующие — развернулся куполом над всей колонной. Прах ударил в щит и отхлынул, как вода от скалы. Двойной щит держал: серебристо-золотая стена, мерцающая и непроницаемая. Но прах не отступал. Он давил снаружи, со всех сторон, обтекая купол, как река обтекает камень. И нарастал. Уровень поднимался медленно и неумолимо, пепельная масса ползла по стенкам щита, как вода в колодце. — Он нас топит, — сказал Ренард спокойно, как говорят ветераны, когда ситуация безнадёжна и паника бесполезна. — Нет, — сказал Эйвен. — Контур в двухстах шагах. Мне нужно пробить коридор через прах к границе. — Как? — Чистой тьмой. Прах родственен тьме, он не может сопротивляться чистой серебряной силе. Я раздвину его, как Вариан раздвигал у родников. — Эйвен, нет, — сказал Финн. Бледный, с сумкой зелий, прижатой к груди. — Твоё сердце... — У нас нет выбора, Финн. Прах поднимается. Через десять минут он накроет щит. И мы все задохнёмся. Эйвен повернулся к Альдену. Чёрные глаза в синие. Близко, через дыхание. — Держи щит один, — сказал он. — Я пробиваю дорогу. — Ты не выдержишь. — Выдержу. — Обещай. — Обещаю. Он отпустил руку Альдена. Щит дрогнул, потерял половину мощности, но Альден, стиснув зубы и побелев, удержал его один. Золотой купол стал тоньше и слабее, но остался целым. Эйвен шагнул вперёд, к стене щита, к праху за ней. И выпустил тьму. Всю. Серебристую, звёздную, бесконечную. Она хлынула из него, как река из плотины, как свет из разбитого фонаря. Плащ развернулся — чёрный, усыпанный сотнями звёзд. Крылья раскинулись. И тьма, его тьма, чистая, как родниковая вода, ударила в прах. Прах отшатнулся, как отступает мрак от света. Серебристая тьма раздвинула пепельную массу, прожигая в ней коридор: широкий, ровный, чистый. Двести шагов до границы контура. До спасения. — Вперёд! — крикнул Альден. — Все! Бегом! Колонна рванулась через коридор, по чистому камню, между стенами праха, которые серебристая тьма держала по бокам. Лошади галопом, стража бегом, маги бегом, принц верхом, с принцессой позади, вцепившейся в его пояс. Финн бежал рядом с последними стражниками, одной рукой прижимая сумку с зельями, другой подталкивая отстающего конюха. Эйвен стоял в начале коридора с раскинутыми крыльями и плащом, развевающимся как знамя. Держал стены. Не давал праху сомкнуться. Секунда за секундой, удар сердца за ударом. Удар. Удар. Удар. Пауза. Удар-удар. Длинная пауза. Нет. Не сейчас. Ещё немного. Ещё... Последний стражник пробежал мимо. Колонна оказалась за границей контура, в безопасности. Чистая энергия контура вспыхнула золотисто-серебряной стеной, непроницаемой для праха. Эйвен отпустил. Стены коридора сомкнулись, прах хлынул обратно, заполняя пространство. Серебристая тьма погасла, крылья исчезли, плащ свернулся. Эйвен стоял один, по эту сторону контура, на чистом камне. Бледный, белый, с серыми губами. — Ал... — начал он. И упал. *** Альден поймал его. Как всегда. Как ловил каждый раз. Раньше, чем тело коснулось камня. Руки подхватили, удержали, прижали к груди. — Эйвен! Нет ответа. Глаза закрыты, лицо серое — не бледное, а серое, цвета праха, цвета пепла. — Финн! — крикнул Альден. Финн уже был рядом, пальцы на пульсе, лицо белое, губы сжаты. — Пульс есть. Слабый, неровный. Аритмия вернулась. Хуже, чем была. — Мирена! Мирена упала на колени рядом, положила руки на грудь Эйвена. Зелёная энергия, ведьмовская, мягкая, потекла внутрь. — Каналы в спазме, — сказала она. Сердце бьётся, но сбивается. Как будто забывает ритм. Бьётся и останавливается, бьётся и останавливается. — Зелье, — Финн достал пузырёк и влил в приоткрытые губы Эйвена. Ничего. — Ещё одно. Ничего. — Несите его, — сказал Альден. Голос его был ровным и мёртвым. — В поселение. Сейчас. *** Они бежали через горы, через долину, по тропам, которые знали наизусть. Ренард нёс Эйвена на руках, как ребёнка, потому что Альден не мог: его руки тряслись слишком сильно. Зелёная долина открылась внезапно, как открывалась всегда: поворот — и серебряные деревья, и шаманы у входа, и рокочущие голоса. — Тал-маг! — голос шамана. Огромный, древний, серебряноглазый, он стоял у входа, как будто ждал. Увидел Ренарда с бесчувственным телом, и его лицо изменилось. — Гор-калат! — крикнул он. Слово прозвучало как удар колокола. Гоблины появились отовсюду, и огромные серые осторожные руки приняли Эйвена, понесли в дом шамана, в тепло, в серебряный свет. *** Эйвен не приходил в себя. Час. Два. Три. Он лежал на мягких шкурах в доме шамана, у серебряного очага. Бледный, серый, с закрытыми глазами, его сердце билось неровно, с паузами и провалами. Четверо шаманов встали встали кругом. Их серебряная тьма, гоблинская, тёплая и живая, потекла к Эйвену, обвила его, ощупала. Старший шаман положил огромную ладонь на грудь Эйвена и закрыл серебряные глаза. Слушал. Потом открыл. Посмотрел на Финна и заговорил по-гоблински, рокочуще и тяжело. Мирена переводила. Её голос дрожал. — Он говорит, что на сердце слишком много шрамов, старых и новых. Они как трещины в камне. Сердцу трудно биться, оно сбивается с ритма, теряет дорожку, ищет путь и не находит. Обходные пути, которые проложил целитель, новые и хрупкие, и перегрузка их повредила. Сердце путается, не знает, каким ритмом биться. — Зелья? Энергия? — спросил Финн. Шаман покачал огромной головой. — Он говорит, что зелья и энергия не помогут, — переводила Мирена. — Они лечат тело. Но сердце — не только тело. Сердце помнит ритм, и если оно забыло, ему нужно напомнить. А напомнить может только то, что связано с ним глубже, чем магия. — Что глубже магии? — спросил Финн. Шаман посмотрел на Альдена. Долго, серебряными глазами, в которых жила мудрость столетий. — Горан-тор, — сказал он. — Брат-сердце. *** Альден стоял в дверях, бледный, с руками, которые не переставали дрожать. Он слышал каждое слово. И браслет, пульсирующий неровно, с паузами и провалами, с тишиной, которая длилась слишком долго, и каждый раз его собственное сердце замирало вместе с ним. Шаманы отступили. Мирена встала. Финн отошёл. Все отошли, оставив пространство, тишину, место. Альден подошёл и лёг рядом с Эйвеном на шкуры, у серебряного очага. Осторожно устроил голову Эйвена у себя на груди, так, чтобы его левое ухо лежало над сердцем Альдена, над ровным, сильным, здоровым сердцем, которое стучало без пауз и без провалов. Обнял обеими руками, прижал к себе крепко и осторожно, как прижимают то, что дороже всего. И грел — своим теплом, своим телом, своей жизнью. — Слушай, — шептал он в чёрные волосы, в тишину. — Слушай мой ритм. Вспоминай. Тук. Тук. Тук. Ровный, без пауз. Так должно быть. Так правильно. Запоминай. Тук. Тук. Тук. Тишина. Серебряный свет очага. Далёкий рокот гоблинских голосов за стенами. — Ты слышишь? — шептал Альден. — Это я. Это моё сердце. Оно бьётся для тебя. Каждый удар — для тебя. С тех пор как ты надел мне браслет, каждый удар. Слушай. Вспоминай. Возвращайся. Браслет на запястье Эйвена мерцал, золотое свечение было слабым и прерывистым, как мерцает свеча на ветру. — Ты не такой, как я, — говорил Альден тихо, не для зала и не для публики, а для одного единственного человека. — Ты сильнее, храбрее, лучше. Но мне не нужен этот мир, если в нём не будет тебя. Понимаешь? Не нужен. Ни горы, ни родники, ни гоблины, ни королевство. Без тебя всё это не имеет смысла. Без тебя я не знаю, зачем жить. Не знаю, зачем летать. Не знаю, зачем биться. Браслет сверкнул ярче на мгновение. — Я люблю тебя, — прошептал Альден. — Слышишь? Не как побратима. Не как друга. Не как соратника. Люблю как часть себя. Как руку. Как сердце. Как дыхание. Ты и есть моё сердце. С тех пор как мне было двенадцать. С тех пор — всегда. Его голос срывался, дрожал и ломался. — Я не готов пожертвовать тобой ради спасения мира. Ни ради гоблинов. Ни ради короля. Ни ради чего. Если мир стоит твоей жизни, не нужен мне такой мир. Слышишь? Не нужен. Тук. Тук. Тук. Сердце Альдена под ухом Эйвена. Ровное, сильное, живое. И браслет, золотой, на запястье Эйвена, сверкнул ещё раз. И ещё. И загорелся ровно, тепло, золотым светом, который пульсировал в такт. В такт сердцу Альдена. И серебряный браслет на запястье Альдена ответил. Два браслета. Два пульса. Два сердца. Совпавшие, синхронные. Как одно. *** Пальцы Эйвена на груди Альдена дрогнули, он открыл глаза. Чёрные, мутные, не понимающие. Каменная стена, с серебряными прожилками. Серебряный, тёплый свет. Запах дыма, трав, камня. И тепло. Под щекой. Живое. Стучащее. Тук. Тук. Тук. — А... Альден?.. Голос хриплый и слабый, как шелест. Альден не ответил. Его руки вокруг Эйвена сжались крепче. И — звук, странный и незнакомый. Эйвен не сразу понял, что это. Плач. Альден плакал. Не тихо, не сдержанно. Плакал так, как плачут люди, которые никогда не плачут, когда плотину наконец прорывает: тяжело, с содроганиями, с хриплыми всхлипами, которые он пытался сдержать и не мог. Его грудь под щекой Эйвена вздрагивала, его дыхание было рваным и горячим. Эйвен испугался. По-настоящему. Не праха, не формаций, не смерти, к этому он привык. Он испугался слёз Альдена. Потому что Альден Валерон не плакал. Никогда. За пять лет в Академии ни разу. За два года после ни разу. Когда сердце Эйвена остановилось на двенадцать минут, Альден не плакал. Когда Мирена кричала «он не дышит», Альден не плакал. Когда Вариан сказал «он не может быть боевым магом», Альден не плакал. Сейчас плакал. И это было страшнее всего, что Эйвен видел в своей жизни. — Альден, — прошептал он. — Альден, что... прости... прости меня, я... — Молчи, — сказал Альден. — Молчи. Не извиняйся. Просто молчи. Он обнял Эйвена крепче, крепче, чем когда-либо. Его руки тряслись, слёзы падали в чёрные волосы Эйвена, горячие и тяжёлые. И он рыдал, не мог остановиться, как не может остановиться лавина, сорвавшаяся с горы. Всё, что он держал месяцы и годы, с того дня, когда браслет впервые показал ему неровный пульс с паузами и он понял, что будет считать эти удары до конца жизни, всё это наконец вырвалось. Здесь, в гоблинском доме, у серебряного очага, с Эйвеном в руках — живым, тёплым, дышащим. Эйвен лежал не двигаясь и не извиняясь. Молча, как Альден просил. Слушал сердце, стучащее под щекой, ровное и сильное, и плач, идущий от этого сердца, из глубины, где живёт любовь, которая не помещается в слова. Потом Альден заговорил срывающимся голосом. — Я люблю тебя. Больше жизни. Больше этого мира. Больше гор, и неба, и магии, и всего, что в нём есть. Ты — мой мир, Эйвен. Весь, целиком. От звёзд до камней. От рассвета до заката. Ты и есть мой мир. И если ты уйдёшь, он закончится. Не для всех. Для меня. Потому что без тебя я не знаю, как дышать. Эйвен поднял руку, слабую и дрожащую, коснулся лица Альдена, мокрого и горячего, вытер слезу неуклюже, как вытирают дети. — Я здесь, — прошептал он. — Никуда не ушёл. Не уйду. Слышишь? Не уйду. Я обещал и сдержу обещание. Потому что мой мир — тоже ты. Альден прижал его ладонь к своей мокрой щеке и держал. И плакал. И дышал. И два сердца стучали вместе, в одном ритме, через браслеты, через прикосновение, через всё. За стенами лунные горы стояли в тишине. Серебряные деревья светились. Шаман сидел у входа, огромный и древний, и молчал. И его серебряные глаза были мокрыми, потому что даже гоблины, живущие тысячи лет, знают, что такое любовь, и плачут, когда видят её. *** Дверь скрипнула тихо и осторожно. Мирена заглянула — рыжая растрёпанная коса, веснушки, зелёные глаза, опухшие, потому что она тоже плакала, там, за стеной, где никто не видел. Плакала тихо, зажимая рот ладонью. Она увидела Эйвена — живого, с открытыми глазами, бледного, серого, слабого, но живого, с рукой на щеке Альдена, с ровным дыханием, с браслетом, мерцающим золотом. И Альдена — с мокрым лицом, с покрасневшими глазами, с руками, которые не отпускали. Мирена стояла в дверях секунду, две, потом бросилась к ним. Упала на колени, обхватила Эйвена осторожно и бережно, прижавшись лицом к его плечу. Рыжие волосы рассыпались по чёрному бархату. — Ты живой, — сказала она. — Живой. Опять. Опять живой. — Опять, — прошептал Эйвен. — Прости, сестрёнка. — Не прощу, — сказала она и рыдала в его плечо, горячо и мокро, по-детски. — Не прощу, не прощу, не прощу... Сколько раз ты будешь это делать... сколько раз мне считать твой пульс и молиться, чтобы он не остановился... — Прости, — повторил Эйвен тихо и виновато, потому что больше нечего было сказать. Мирена подняла голову и посмотрела на него зелёными глазами, мокрыми, яростными, любящими. Потом повернулась к Альдену. И обняла его. Крепко. По-настоящему. Так, как никогда раньше. Прижалась к его мокрому лицу, к его широкому дрожащему плечу. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что спас его. Опять. Спасибо, что был рядом, что не отпустил, что... Её голос сорвался, и она уткнулась лицом в его плечо, как утыкаются в плечо старшего брата, когда мир слишком большой и страшный. Альден замер. Его руки — одна на Эйвене, другая повисшая — не знали, что делать. Он не привык к объятиям, к чужим слезам, к тому, чтобы кто-то кроме Эйвена прижимался к нему и благодарил. Потом обнял. Одной рукой, осторожно, как обнимают хрупкое и дорогое. — Не за что, — сказал он хрипло. — Есть за что, — Мирена подняла голову и посмотрела на него снизу вверх, зелёными глазами, в которых слёзы мешались с узнаванием. — Ты знаешь, — сказала она, — Эйвен мне брат. Не по крови — мы троюродные, и это не считается. Но по всему остальному — брат. С того дня, когда мне было восемь и он чуть не умер в первый раз, и я сидела у его кровати и кормила его бульоном с ложечки, потому что он не мог поднять руку. — Я помню, — тихо сказал Эйвен. — Молчи, тебе нельзя разговаривать. — Мне можно... — Молчи. Эйвен замолчал. Мирена посмотрела на Альдена долго, серьёзно, сквозь слёзы. — Ты теперь тоже мой брат, наверное, — сказала она. — Раз ты его побратим, и ты его спасаешь, и ты плачешь, когда он падает, и ты ложишься рядом и заставляешь его сердце биться своим. Это то, что делают братья. Значит, ты мой брат. Тоже. Альден смотрел на неё, на рыжую девочку с веснушками, с мокрым лицом, с зелёными глазами. На девочку, которая оживила Эйвена в пещере, которая держала заклинание двенадцать минут, которая не сдалась. — Да, — сказал он. — Наверное, да. — Не наверное, — сказала Мирена. — Точно. И она обняла их обоих одновременно, двумя руками, прижимая к себе : Эйвена слева, бледного и слабого, с закрывающимися глазами, Альдена справа, мокрого и измученного, с руками, которые наконец перестали дрожать. Трое, на шкурах, у серебряного очага, в доме гоблинского шамана. Брат, побратим, сестра. — А теперь, — сказала Мирена, вытирая глаза рукавом, — Эйвен Тенвальд, ты будешь лежать и молчать. Финн сказал — ни одного заклинания три дня. Ни одного. Я буду следить. И если ты попытаешься встать раньше, чем я разрешу, я тебя прокляну. И это не образное выражение. — Я знаю, — прошептал Эйвен и улыбнулся, слабо, едва заметно, но улыбнулся. — Спи, — сказала Мирена. — Оба. Спите. Она встала, укрыла Эйвена и Альдена одеялом. Вытерла лицо, поправила косу. И вышла тихо, прикрыв дверь. За дверью остановилась, прислонилась к стене, закрыла глаза. И улыбнулась сквозь слёзы. Живой. Опять живой. И у меня теперь ещё один брат.