Глава 81. Совет

Утро совета было тихим. Замок Тенвальд проснулся раньше обычного. Не от шума, а от напряжения. Сорок один чёрный маг под одной крышей — это как сорок одна натянутая струна: даже тишина звенит. Эйвен встал до рассвета. Он почти не спал, лежал и смотрел в потолок, слушая замок, каждую тьму отдельно и все сорок одну одновременно. Они были разные: тяжёлая, как камень, — Бреннуса; острая, как нож, — Хальвейн; мутная, болотная — братьев Нордвен; скрипучая, старая и крепкая — Сигрун; холодная, безупречная — Вариана. Сорок один. Впервые. Никогда раньше столько чёрных магов не собиралось в одном месте. Он оделся в парадное. Чёрный бархат, серебряные звёзды, медальон, плащ Госпожи, усыпанный звёздами. Не для красоты, а для правды: чтобы каждый в зале видел, кто стоит перед ними. *** Большой зал замка Тенвальд не был ни тронным, ни парадным. Просто большим. Каменные стены, тёплые от источников. Гобелены, которые Вариан хотел снять и которые Бранд отстоял. Четыре камина по углам, горящие ровным жаром. Витражные окна, синие и золотые. Столы убрали, вместо них расставили стулья полукругом, лицом к камину. Сорок один стул. Сорок один маг. Они сидели и молчали, как молчали вчера, но иначе. Вчера было молчание растерянности. Сегодня — молчание ожидания. Они знали, зачем приехали, знали, что что-то случилось, что-то, ради чего восемнадцатилетний юноша впервые в истории собрал их вместе. Эйвен вошёл, и зал замер. Плащ Госпожи, чёрный и звёздный, развернулся за его спиной и тьма, которую он обычно держал свёрнутой, расправилась и заполнила зал. Не давящая, не угрожающая, а приглашающая — не чтобы напугать, а чтобы показать: смотрите, я такой же, как вы, только не прячусь. Серебро в его глазах горело ярко и ровно. Сорок одна пара чёрных глаз смотрела на него, и в каждой он видел своё отражение, своё одиночество, свой холод, свою тьму. — Братья, — сказал он тихо, но голос его заполнил зал. — Сёстры. Я благодарю вас за то, что приехали. За то, что поверили не мне, не моим словам, а в возможность. Он обвёл взглядом зал, каждое лицо, каждую пару глаз. — Я знаю, что для каждого из вас быть здесь — подвиг. Не потому что дорога трудна, а потому что мы не умеем быть вместе. Мы одиночки. Так нас учили, так нас воспитывали, так мы выживали — поодиночке, в своих замках, в своих башнях, в своих углах. Потому что мир научил нас: вместе — опасно, вместе — подозрительно, вместе — страшно. И мы поверили. — Я собрал вас не для того, чтобы произносить красивые речи. Я собрал вас, чтобы показать правду, ту, которую я видел своими глазами. Мне нужно ваше доверие. На несколько минут. Я хочу показать каждому из вас то, что показал Вариану. Не словами, а образами. Через тьму. Через нашу общую тьму. Он посмотрел на Вариана, стоявшего у стены со скрещёнными руками. — Вариан подтвердит, что это безопасно. — Безопасно, — сказал Вариан коротко. — Я прошу — откройтесь. На минуту. Позвольте моей тьме коснуться вашей. И вы увидите то, что видел я. Тишина была долгой и тяжёлой. Сорок один маг, и у каждого внутри стена, выстроенная годами, десятилетиями. Привычка не пускать, никого, никогда. Старая Сигрун первой кивнула. — Показывай, мальчик, — скрипнула она. — Я дожила до восьмидесяти трёх. Меня трудно удивить. Бреннус кивнул вторым. Кот на его коленях мяукнул. Гален. Элара. Хальвейн. Один за другим — кивки. Согласие, не лёгкое, вымученное, через силу и через стену, но согласие. Братья Нордвен кивнули синхронно. Торн кивнул последним, с выражением человека, прыгающего в пропасть. *** Эйвен закрыл глаза и выпустил тьму. Не нити, а волну: серебристую, широкую, мягкую. Она прокатилась по залу, как вода по берегу, как ветер по траве, и коснулась каждого, легко, осторожно, как касаются протянутой руки. Не вторгаясь и не ломая стен, просто касаясь. И показал. Горы. Мёртвые, серые. Камень без жизни. Воздух пепельный и тяжёлый. Родники, оскверённые и пульсирующие грязью. Формации, огромные, двадцатичетырёхлучевые. Искажённые гоблины — сотни, тысячи, стоящие рядами с мутными глазами, ожидающие команды. Загон. Каменные стены. Внутри — дети. Гоблинские дети. Маленькие, серые, прижавшиеся к матерям. Ждущие, когда их выведут и превратят в оружие. Ритуальный круг. Алтарь. Чаша с прахом. И шесть фигур в белом. Белые маги. У алтаря Лорда Праха. С поднятыми руками. С белой энергией, текущей в чашу. Предатели. Эйвен держал образы, каждый чёткий, яркий и невыносимый. Держал минуту, две, три. Каждая секунда была ударом по каналам, каждый образ — нагрузкой на сердце. Передавать одному — трудно. Передавать сорока одному одновременно — немыслимо. Но он держал. Потому что они должны были увидеть. Все. Каждый. Он показал последнее: дорогу на север, тропу, ведущую за горы, к источнику, к тому, кто стоял за всем. Тёмную фигуру в чёрном плаще. Мощь давящую, бездонную. И армию — тысячи искажённых, ждущих приказа. Потом отпустил. Тьма схлынула, вернулась, свернулась. Зал молчал. Сорок один маг с белыми лицами, с расширенными глазами, с руками, сжимающими подлокотники. Сигрун первой заговорила. — Мерзость, — сказала она голосом не скрипучим, а каменным. — Нечистая, грязная мерзость. — Дети, — прошептала Элара. — Там были дети. — Белые маги, — сказал Гален мёртвым голосом. — Шесть. У алтаря. Добровольно. Хальвейн молчала, её тонкие пальцы мастера артефактов на коленях дрожали. Бреннус гладил кота медленно и механически, его старое лицо окаменело. *** — Братья, — сказал Эйвен. Его голос стал тише и слабее, но оставался ровным. — Сёстры. Вот правда. Вот что ждёт нас. Не через год, не через месяц. Сейчас. Каждый день та формация создаёт новых искажённых. Каждый день живые гоблины становятся оружием. Каждый день враг наращивает силу. Он шагнул вперёд, к центру полукруга, и посмотрел на каждого по очереди. — Я знаю, что мы привыкли быть одни. Знаю, что мы не доверяем ни друг другу, ни белым, ни миру. Знаю, что каждый из вас думает: «Это не моя война, моя башня далеко, мой замок крепок, меня это не коснётся.» И раньше вы были бы правы. Но не сейчас. Сейчас война идёт за всё. За лунные горы, за гоблинов, за деревни у подножий, за замки, за башни, за людей — обычных, немагических, которые живут под нашей защитой и верят, что мы их защитим. За мир, в котором чёрная магия — не проклятие, а дар. Он остановился. Его голос дрожал, и руки дрожали. Сердце стучало, и он слышал его: ровно, ровно, пауза, ровно. Новые дорожки Оррина держались. Пока. — Чёрная Госпожа дала нам свою силу не для того, чтобы мы прятались, — сказал он. — Не для того, чтобы мы мёрзли в одиноких башнях и считали дни до смерти. Она дала нам тьму — серебряную, звёздную, прекрасную — чтобы мы защищали. Чтобы мы строили. Чтобы мы жили. Вместе. Как жили наши предки, когда чёрные маги шли плечом к плечу и мир не боялся их, а благодарил. Он посмотрел на Вариана. На холодное неподвижное лицо. Но глаза — чёрные, глубокие — горели. — Я прошу вас не подчинения, не клятв и не жертв. Я прошу единства. На время этой войны. Пока враг стоит у наших границ, пока дети сидят в загонах, пока белые предатели льют энергию в чашу праха, мы должны быть вместе. Чёрные маги. Все. Впервые. — Во имя тех, кого мы защищаем. Во имя тьмы, которая течёт в наших жилах. Во имя Чёрной Госпожи, которая дала нам свой дар. Он замолчал. Зал молчал. *** Потом Сигрун встала. Медленно, опираясь на клюку. Маленькая, сгорбленная, восемьдесят три года и тьма, которая была старше её. — Я с тобой, мальчик, — сказала она. — Во имя Госпожи. Во имя детей. Во имя того, что мы забыли, а ты напомнил. Бреннус встал. Кот спрыгнул с колен. Огромный, белобородый, семидесятилетний, он поднялся и сказал: — Я с тобой. Гален. Элара. Хальвейн. Один за другим они вставали. Молча, без речей. Просто поднимались и стояли. Знак согласия. Знак единства. Братья Нордвен встали синхронно, как один. Торн встал последним, с выражением человека, который только что прыгнул в пропасть и обнаружил, что летит. Сорок один чёрный маг. Стоя. Молча. Вместе. Эйвен смотрел на них, на сорок одно лицо, на сорок одну тьму, и его серебряные глаза горели. — Благодарю, — сказал он тихо. — Благодарю вас. Всех. *** Потом его глаза погасли. Серебро ушло, как уходит свет из фонаря, когда масло кончается. Лицо побелело. Колени подогнулись и он медленно осел на пол. — Эйвен! — голос Финна, откуда-то от двери, где тот стоял всё это время. Вариан оказался рядом раньше всех, потому что стоял у стены в трёх шагах и потому что знал, что Эйвен не выдержит. Знал с самого начала. Он опустился на колено, подхватил Эйвена за плечи и осторожно уложил на пол. Положил пальцы на пульс, тонкие точные пальцы мастера, привыкшие к формулам и формациям, на тонком запястье мальчика с повреждённым сердцем. Слушал. Удар... пауза... удар... длинная пауза... удар. Зал замер. Сорок магов стояли и смотрели на юношу, который только что убедил их в невозможном и лежал теперь на каменном полу, бледный, с закрытыми глазами. Финн подбежал, упал на колени, влил зелье в губы Эйвена и приложил пальцы ко второму запястью. — Каналы в спазме, — сказал он. — Перегрузка. Передача образов сорока одному одновременно... это... Вариан, как он вообще это сделал? — Силой воли, — ответил Вариан. Голос ровный и мёртвый. — И ценой, которую не может себе позволить. Он не убирал пальцев с пульса. Считал. Слушал. Его холодное безупречное лицо не менялось, но его чёрные глаза, без серебра и без звёзд, были глазами человека, который видит то, чего не хочет видеть. Удар... пауза... удар... пауза... удар. — Вариан? — тихо спросил Финн. Вариан медленно убрал пальцы, положил руку Эйвена на грудь осторожно. — Если он так будет продолжать, — сказал он, — он протянет в лучшем случае лет десять. В лучшем случае. Финн побелел. Его руки на пузырьке зелья замерли. — Десять лет, — повторил он. — В лучшем случае, — повторил Вариан. — Сердце на пределе. Шрамы, старые и новые, занимают больше трети миокарда. Обходные пути, которые проложил целитель, повреждены повторно. Каналы хронически спазмированы. Каждая перегрузка необратима, каждая отнимает время. То, что он сделал сегодня — передача образов сорока одному, — стоила ему... месяцев. Может, лет. Зал слушал. Сорок магов, каждый из которых знал, что такое цена, что значит платить телом за силу, что значит считать оставшееся время. *** Сигрун, маленькая, старая, с клюкой, подошла к Эйвену и посмотрела на бледное лицо, на закрытые глаза, на плащ со звёздами, разметавшийся по камню. — Мальчик, — сказала она тихо и нежно. — Глупый, храбрый мальчик. Потом повернулась к залу, к сорока лицам. — Вы видели, — сказала она голосом скрипучим, но твёрдым. — Видели, чего это стоит. Видели, какую цену он платит. За нас. За вас. За каждого. Он отдал нам месяцы своей жизни, чтобы мы увидели правду. Чтобы мы поверили. Чтобы мы встали. Она посмотрела на каждого чёрными молодыми глазами. — Так не смейте сесть обратно. Никто не сел. *** Вариан поднял Эйвена на руки, легко, как будто тот ничего не весил, и понёс из зала, по коридору, вверх, в башню, в комнату. Финн бежал рядом с зельями, с блокнотом, с лицом, на котором профессиональная собранность боролась с отчаянием. А в большом зале сорок чёрных магов стояли. Молча. В тишине, которая была не молчанием, а клятвой. Десять лет. В лучшем случае. Мы не дадим ему потратить их зря.