Глава 82. Тень Песни

Три дня Эйвен провёл в постели. На этот раз — без возражений. Потому что Вариан сказал «десять лет», и эти два слова — тихие, ровные, произнесённые голосом, в котором не было ни жалости, ни утешения, — легли на него тяжелее любого заклинания. Десять лет. В лучшем случае. Он лежал в своей комнате, в своей кровати, под звёздным одеялом и считал. Не удары сердца. Годы. Десять. Ему восемнадцать. Значит — двадцать восемь. Может, меньше. Если продолжит как сейчас. Двадцать восемь. Финн приходил каждые четыре часа. Зелья. Пульс. Каналы. Записи в блокноте — мелким, точным почерком, без единой кляксы. Его лицо, профессиональное, собранное, не выдавало ничего. Но его руки, когда он думал, что Эйвен спит, дрожали. Вариан приходил раз в день. Молча. Садился у камина. Читал, или делал вид, что читал. Его присутствие, холодное, тяжёлое, надёжное, заполняло комнату, как заполняет комнату присутствие горы. На третий день Вариан закрыл книгу. — Вставай, — сказал он. — Финн сказал... — Финн сказал — три дня. Три дня прошли. Вставай, у нас дело. Они спустились в подвал замка. Не в тот, где Марет варила зелья, глубже, ниже. В часть замка, куда Эйвен ходил редко — каменная лестница, винтовая, узкая, ведущая вниз, в скалу, на которой стоял замок. Хранилище рода Тенвальд. Дверь — чёрный камень, с рунами, светящимися серебром при прикосновении. Эйвен положил ладонь — и руны вспыхнули, узнавая кровь. За дверью зал, небольшой, круглый, с низким потолком. Зачарованные факелы, горящие серебряным огнём. И стены. На стенах — оружие: мечи, кинжалы, копья. Старые, очень старые, некоторым сотни лет, некоторым тысячи. — Твои предки были воинами, — сказал Вариан. — До того как стали затворниками. До того как научились бояться собственной тени. Тенвальды — защитники гор. Это их наследие. Эйвен стоял в центре зала и чувствовал тьму, древнюю, спящую. Она жила в этих клинках , не как энергия в формации, а как душа. Каждый меч когда-то принадлежал магу. Каждый — помнил своего хозяина. Каждый — ждал. — Меч-дух, — сказал Вариан, — не выбирают. Он выбирает тебя. Пройди вдоль стен, коснись каждого. Ты поймёшь, когда найдёшь. Эйвен пошёл, медленно, вдоль стены, мимо клинков. Касался кончиками пальцев, легко, как касался нитей тьмы. Первый — широкий, тяжёлый, боевой. Старая тьма — сонная, равнодушная. Не его. Второй — тонкий, длинный, изящный. Тьма — острая, нетерпеливая. Не его. Третий. Четвёртый. Пятый. Десятый. Каждый — другой. Каждый — чужой. Двадцатый. Двадцать пятый. И — последний. В углу, не на стене — в нише, за другими, почти спрятанный. Меч средней длины, в чёрных ножнах, без украшений, простой, неприметный. Из тех, мимо которых проходишь, не замечая. Эйвен коснулся рукояти и мир замер. Факелы застыли, воздух остановился, тишина стала абсолютной. И в этой тишине Эйвен услышал голос. Не слова, не мысли. Голос — как вибрацию, как ноту, как звук, который слышишь не ушами, а костями. Низкий, глубокий, древний, как голос самих гор. И тьма. Из рукояти — в его ладонь, в его руку, в его каналы, в его сердце. Не чужая, не враждебная, знакомая, родственная. Как будто часть его собственной тьмы, отделённая давным-давно, вернулась, нашла дорогу обратно. Эйвен обнажил меч. Клинок — чёрный. Не стальной — каменный? Нет. Что-то другое. Материал, которому Эйвен не знал названия: чёрный, матовый, поглощающий свет. И по клинку — серебряные прожилки, тонкие, ветвящиеся, как трещины в старом зеркале. Как русла рек на карте. Как шрамы на его сердце. Меч пел, тихо, на грани слуха. Низкая вибрация, от которой покалывало пальцы и звенело в груди. Не мелодия — присутствие, живое, тёплое, ждущее. — Он тебя выбрал, — сказал Вариан тихо. Эйвен стоял с мечом в руке и чувствовал, как тьма клинка переплетается с его тьмой. Как серебряные прожилки на лезвии вспыхивают в такт его пульсу. Как меч учится, запоминает, узнаёт. — Он чувствует моё сердце, — сказал Эйвен. — Каждый удар. Каждую паузу. Он... слушает. — Мечи-духи — связаны с хозяином кровью и тьмой, — сказал Вариан. — Они чувствуют всё. Опасность, боль, усталость. Они — часть мага. Как рука. Как тень. Эйвен поднял меч на уровень глаз. Чёрный клинок. Серебряные прожилки. Тихая вибрация, как песня, услышанная сквозь стену, далёкая, прекрасная, своя. — Тень Песни, — сказал он. — Что? — спросил Вариан. — Его имя Тень Песни. Он... поёт. Тихо, как тень звука. Как эхо того, чего ещё не сказали. Вариан посмотрел на него. На мальчика — нет, на мага — с чёрным клинком, с серебряными глазами, с плащом Госпожи. — Тень Песни, — повторил Вариан, пробуя на вкус. — Хорошее имя. — Он согласен, — улыбнулся Эйвен. — Ты слышишь его согласие? — Я чувствую. Он... доволен. Он долго ждал. Вариан долго молчал, потом спросил: — Сколько? — Что? — Сколько он ждал? Кому он принадлежал раньше? Эйвен прислушался, к вибрации, к песне, к тьме, которая помнила. — Давно, — сказал он. — Очень давно. Он не помнит имени. Но помнит женщину, черноволосую, с серебряными глазами. Она ходила по этим горам, когда горы были молоды. Она защищала — гоблинов, людей, всех. Он был её голосом. Её песней. А потом она ушла, и он остался. И ждал. Тишина. Факелы горели серебряным огнём. Меч пел. — Бери его, — сказал Вариан. — Он твой. Был твоим всегда. Просто ждал, пока ты спустишься и протянешь руку. Эйвен вложил меч в ножны, повесил на пояс. Тяжесть — непривычная, но правильная, как будто всегда должна была быть. Как будто чего-то не хватало — и вот оно, нашлось. Тень Песни затихла, как затихает кот, свернувшийся на коленях, довольная, спокойная, дома. Они поднялись из хранилища по винтовой лестнице в замок. Дневной, тёплый свет после подземного серебра казался ярким. Эйвен шёл и чувствовал меч на поясе, живой, внимательный, сканирующий — каждый коридор, каждый угол, каждую тень. Не параноидально, как Торн. Спокойно, как сканирует опытный дозорный: привычно, тщательно, незаметно. Ты охраняешь меня, — подумал Эйвен. Вибрация — тёплая, утвердительная. Спасибо. Вибрация — довольная. В большом зале их ждали. Сорок магов за три дня без Эйвена не разъехались, ни один. Они остались — в замке, в комнатах, в тепле. Ели Хельгины пироги, пили зелья Марет, слушали истории Бреннуса, спорили с Хальвейн о формулах, молчали с братьями Нордвен, терпели Торна. И ждали. Эйвен вошёл в зал, с мечом на поясе, в чёрном бархате, с серебром в глазах. — Простите, — сказал он. — За задержку. И за... способ, которым я показал вам правду. Это было необходимо, но цена оказалась выше, чем я рассчитывал. Больше я так делать не буду. — Ещё бы, — проскрипела Сигрун. — Ещё раз — и я тебя прокляну сама. Не дожидаясь врага. — Принято, — сказал Эйвен. И сел на стул, в полукруге, среди них. Как один из них. Равный среди равных. Тень Песни на поясе тихо пела. И сорок магов — слышали. Не мелодию. Присутствие. Древнее. Живое. — Новый меч? — спросил Гален, глядя на ножны. — Старый, — ответил Эйвен. — Очень старый. Тень Песни. Из хранилища рода. Он ждал — долго. — Меч-дух, — Бреннус наклонился вперёд, его старые глаза заблестели. — Я не видел живого меча-духа пятьдесят лет. Покажешь? Эйвен вынул клинок на ладонь. Чёрный, серебряные прожилки, тихая вибрация — и зал наполнился звуком, который не был звуком: ощущением, теплом, присутствием. Сорок магов замерли. Их тьма, каждая, по отдельности, откликнулась, как откликаются струны, когда рядом звучит камертон. — Он поёт, — прошептала Хальвейн. — Он всегда поёт, — ответил Эйвен. Вложил обратно. — А теперь — к делу. — Мы все видели правду, — начал Эйвен. — Три родника. Армия искажённых. Пленные. Ритуальный круг. Белые предатели. Теперь вопрос — что мы делаем. Вариан. Вариан встал. — Факты, — сказал он холодно. — Враг контролирует три оскверённых родника. Тысяча двести искажённых — минимум. Формации — двадцатичетырёхлучевые, усиленные белой энергией. Ритуальный круг — производственная линия. Каждый день новые искажённые. Контур Эйвена держит, но под давлением. Оценка: у нас четыре-шесть недель до того, как враг накопит достаточно сил для масштабного удара. — Что нужно? — спросил Гален. — Три вещи, — ответил Вариан. — Первое: очистить оставшиеся три родника. Без них формации мертвы. Без формаций новые искажённые не создаются. Это наша задача, чёрных магов. Только мы можем работать с оскверненной энергией. — Сколько магов на родник? — спросила Хальвейн. — Минимум пять. Двадцатичетырёхлучевая формация мощнее всего, что мы чистили раньше. Нужны сильные маги, скоординированные, работающие вместе. — Мы не умеем работать вместе, — мрачно сказал Торн. — Научимся, — ответил Вариан. — Или проиграем. Выбор прост. — Второе, — продолжил Эйвен. — Армия. Белые маги, обычные войска — это задача Альдена и двора. Он сейчас в столице. Собирает силы. Нам нужно скоординироваться — чёрные чистят родники, белые и обычная армия отвлекают искажённых и держат оборону. Смешанные отряды — те самые, которые я предложил королю. Чёрный и белый маг в каждой паре. Двойной щит. — Ты хочешь, чтобы мы работали с белыми? — спросил Коул. — После того, что мы видели? Белые маги у алтаря? — Шесть белых магов — предатели, — ответил Эйвен. — Шесть. Из тысяч. Остальные — наши союзники. Не все белые враги. Как не все чёрные герои. Среди нас тоже есть тот, кто стоит за алтарём. Чёрный маг, направляющий ритуал. Мы не можем судить целый цвет по шести предателям. — Он прав, — сказала Элара тихо. — Я двадцать лет при дворе. Я знаю белых магов. Большинство — нормальные люди. Испуганные, предвзятые, но нормальные. Не предатели. — Третье, — сказал Вариан. — Источник. Тот, кто стоит за всем. Чёрный маг у алтаря. Мы не знаем кто он. Не знаем, где его крепость. Не знаем какой силы. Но знаем: без него формация мертва. Без белых магов она не производит искажённых. Без него она не работает вообще. Он ключ. — Кто пойдёт за ключом? — спросила Сигрун. — Я, — сказал Вариан. — И Эйвен. И те, кого мы выберем. Малый отряд. Быстрый. Тихий. Пока армия отвлекает — мы проходим к источнику. — Эйвен — к источнику? — Финн, стоявший у двери, побледнел. — После того, что было сказано? Десять лет... — Именно поэтому, — ответил Вариан. — Если у него десять лет, то каждый год должен стоить столетия. Эйвен — единственный, чья тьма может противостоять формации изнутри. Я сильнее. Но он точнее. Его резонансные формулы — ключ к разрушению ритуального круга. — Я иду, — сказал Эйвен, спокойно, без бравады. — Это — моя задача. Для этого Госпожа дала мне плащ. Тень Песни на поясе тихо завибрировала. Согласие. Готовность. — Голосуем? — спросила Сигрун. — Нет, — сказал Эйвен. — Не голосуем. Здесь нет большинства и меньшинства. Здесь каждый решает за себя. Кто готов чистить родники — три группы по пять-семь магов. Кто готов работать с белыми в смешанных отрядах. Кто готов идти к источнику. Каждый выбирает сам. — Я на родники, — сказал Гален. — Я чистил формации всю жизнь. Это моё. — Я тоже, — сказала Элара. — И предлагаю начать тренировки завтра. Координация. Совместная работа. Мы не умеем — научимся. — Я к источнику, — сказала Хальвейн твёрдо. — Мои артефакты могут пригодиться. Братья Нордвен — переглянулись. Кивнули синхронно. Показали на родники. Оба. Бреннус — погладил кота. — Я стар для походов, — сказал он. — Но я алхимик. И я знаю рецепты, которые не знает больше никто. Зелья для контура. Зелья для защиты. Зелья, которые усилят ваши формации в десять раз. Я останусь здесь. И буду варить. — Я тоже останусь, — сказала Сигрун. — Мне восемьдесят три. Бегать по горам я не стану. Но я свяжу вас. Все группы. Всех магов. Связующая сеть моя специальность. Вы будете слышать друг друга через горы. Через расстояние. Через всё. Один за другим — каждый выбирал своё место, своё дело, свою роль. Не по приказу. По решению. К концу — три группы для родников. Отряд для источника. Группа поддержки в замке — зелья, связь, координация. Каждый на месте. Каждый нужен. Эйвен сидел среди них, слушал, кивал, записывал. Тень Песни на поясе пела. Тихо. Спокойно. Довольно. — Тренировки начинаем завтра, — сказал Вариан. — На рассвете. Координация. Совместные формации. Три дня — и выдвигаемся. — Три дня, — повторил Эйвен. — Три дня, — повторил зал. Сорок голосов. Как один. Потом Хельга внесла пироги. Двадцать подносов. И сорок один чёрный маг — включая высшего, включая мастеров, включая восьмидесятитрёхлетнюю старуху с клюкой — ели пироги вместе. И разговаривали. Впервые — не о деле. О погоде. О зельях. О котах. О витражах в замке. О том, какой пирог вкуснее — с вишней или с мясом. Мелочи. Пустяки. Ничего важного. Но для сорока одного человека, которые никогда не сидели вместе за одним столом, — это было важнее любого совета. Это было начало.