Глава 87. Серебро и пепел

Два дня прошли как два года. Группы Галена подошли на рассвете второго дня, измотанные маршем, но готовые. Двадцать один чёрный маг — три группы по семь, каждая со своим командиром, оттренированная, скоординированная, злая. Они прошли мимо мёртвого поселения молча. Увидели тела. Увидели пепел. Увидели сожжённые серебряные деревья. И поняли. Без слов, без речей, без объяснений. Элара встала у тела шамана и долго смотрела. Потом повернулась к своей группе и сказала одно слово: — Готовы. Вместе с магами пришёл Финн. Бледный, с сумкой зелий, тяжело дышащий после горного марша. Когда Эйвен увидел его, он замер. — Финн. Я не звал тебя. Тебе нельзя... — Там Мирена, — сказал Финн тихо и твёрдо, голосом, которого Эйвен от него не слышал. — Я иду. И Эйвен не стал спорить. Последний совет — короткий, у карты, развёрнутой на камне. — Это не штурм, — сказал Эйвен, стоя перед ними: перед тридцатью магами, тремя группами, отрядом к источнику. В плаще Госпожи, с Тенью Песни на поясе. — Это освободительная миссия. Приоритет — спасти заложников. Мирену, Кейрана, гоблинских детей, пленных из загонов, всех живых. Остальное по обстоятельствам. Он посмотрел на каждого. — Три группы — три родника, одновременно, по сигналу Сигрун. Чистите формации, как тренировались. Быстро и без геройства. Формация мертва — отходите за контур и держите позицию. Ваша задача не победить армию. Ваша задача обрубить питание. Без родников ритуальный круг слабеет, без круга новые искажённые не создаются. — Отряд к источнику — я, Альден, Вариан, Хальвейн, Рован. Мы бьём по кругу, Рован вытаскивает заложников в хаосе. Финн — за линией боя, готовый принять раненых. — Сигнал? — Сигрун. Когда все группы выйдут на позиции, она пошлёт импульс через связующую сеть. Мы все почувствуем. И бьём одновременно. Четыре удара в один момент. Сигрун, далеко, в замке Тенвальд, передала через сеть: *Готова. Слышу всех. Жду.* *** Рован вёл их ночью, в темноте, через горы. Без факелов, без магии, с подавляющими амулетами на шеях. Пятеро невидимых и неслышных, пробирающихся по тропам, которые Рован знал наизусть. Два года тайной службы — два года тропинок, о которых не пишут на картах. Первый патруль: четыре искажённых, марширующих по гребню. Рован поднял руку, все замерли и ждали. Искажённые прошли мимо, в трёх шагах, с мутными глазами, не повернув голов. Второй — у расщелины. Рован повёл через боковую тропу, узкую, над обрывом. Альден прижался к скале, стараясь не смотреть вниз. Хальвейн шла, как по мостовой, не моргнув. Формация-ловушка на тропе. Рован остановился, присел и провёл пальцем по камню. — Здесь, — шепнул он. — Прах под поверхностью. Один шаг и активируется. Обход слева, по скале. Они обошли по карнизу в две ладони шириной. Вариан первым, без колебания. Эйвен за ним. Альден последним, с лицом, выражавшим всё, что он думал о горной тропе над пропастью в полной темноте. К рассвету они вышли на позицию. Гребень над долиной. Внизу ритуальный круг, алтарь, чаша. И фигуры. *** Серый холодный пепельный рассвет осветил долину. Ритуальный круг, огромный, пульсирующий, живой. Двадцать четыре луча, расходящихся от центра, горящих грязным пепельным светом. Алтарь в центре. Чаша полная. Шесть белых магов на позициях, с поднятыми руками. Белая энергия текла от них к чаше ровно и ритмично. Чёрный маг в центре, у алтаря, в капюшоне. А рядом, у края круга, под охраной десяти искажённых — Мирена. Сидящая на камне, с детьми. Пятнадцать гоблинских детей, маленьких, серых, прижавшихся к ней, как цыплята к наседке. Её руки обнимали двоих самых маленьких. Рыжие волосы, грязные и спутанные, горели даже здесь, в пепельном свете, как огонь, который не гаснет. Эйвен увидел её, и его сердце, ровное, восстановленное Оррином, сбилось. На один удар. Тень Песни дрогнула на поясе. — Живая, — прошептал Альден. — Живая. — Живая, — подтвердил Эйвен. — Дети живы. Все. — Кейрана не вижу, — сказал Рован. — Его нет у круга. Значит, держат отдельно, где-то рядом. — Я чувствую его, — тихо сказал Эйвен, сняв амулет на мгновение и коснувшись тьмой, быстро и коротко, как касаются горячего. — Южнее, в пещере, за формацией. Живой. Его тьма подавлена. Что-то держит его, цепи или формация. — Разберёмся, — сказал Вариан. — Сигнал? Эйвен закрыл глаза и потянулся через связующую сеть Сигрун. Серебряные нити, протянутые через горы, через расстояние, соединяли его с тремя группами. Он чувствовал каждую. Гален у первого родника. Элара у второго. Коул и Нордвены у третьего. Все на позициях. Готовы? Готовы, — ответили три голоса через тьму, через горы. Эйвен открыл глаза. — Снимаем амулеты. На счёт три. Пять рук потянулись к шеям. — Раз. Тень Песни запела тихо и нарастая. — Два. Альден сжал кулаки. Золотая энергия, под амулетом сдержанная и скрученная, рвалась наружу. — Три. Пять амулетов упали. И мир вспыхнул. *** Эйвен послал сигнал через сеть Сигрун — серебряный импульс, пронзивший горы, как молния. Сейчас. И четыре удара обрушились на врага одновременно. У первого родника группа Галена. Семь чёрных магов, совместная формация, отработанная три недели. Серебряные нити обвили двадцатичетырёхлучевую формацию праха и начали сжимать, медленно, методично, безжалостно. У второго — Элара. Её группа работала тише и точнее: не сжимали, а резали, нить за нитью, луч за лучом, скальпелем, не молотом. У третьего — Коул, Нордвены и четверо других. Братья, синхронные, как всегда, ударили одной волной, и формация затрещала. А в долине Эйвен обнажил Тень Песни. Чёрный клинок вспыхнул серебряными прожилками, ярче, чем когда-либо. Меч пел. Не тихо, а громко, песнь тысячелетней давности, песнь мага, идущего в бой, песнь клинка, ждавшего этого мгновения дольше, чем помнила земля. Эйвен прыгнул с гребня вниз, в долину. Крылья раскрылись, чёрные и звёздные. Плащ Госпожи развернулся, и он стал ночным небом, падающим на врага. Вариан был рядом. Его крылья, тёмные и тяжёлые, без звёзд, несли его бесшумно. Его тьма ударила первой — волной, направленной и сфокусированной, как удар тарана. Она обрушилась на ритуальный круг, и три луча из двадцати четырёх погасли мгновенно. Альден ударил с другой стороны. Золотой и сияющий, он прорезал воздух белой энергией, не созидающей, а боевой, и ещё два луча рассыпались золотыми искрами. Хальвейн не летела. Она стояла на гребне и швыряла артефакты — маленькие чёрные диски, каждый заряженный неделей работы. Они падали на формацию, как камни в воду, и где падали, формация гасла. Чёрный маг у алтаря вскинул голову, капюшон его слетел. Лицо Эйвен не узнал, не успел, потому что из алтаря хлынул прах, мощный и направленный, стеной, и ударил в Эйвена. Тень Песни встретила удар. Клинок рассёк прах, как рассекает меч воду. Серебряные прожилки вспыхнули, и прах распался, рассыпался серым пеплом. Меч пел и его песнь очищала. Прах не мог коснуться клинка, не мог обвить, не мог сломать. Тысячу лет назад этот меч рубил такой же прах и помнил. Эйвен рубил. Не фехтовал, а рубил, как рубят дорогу через заросли. Тень Песни в левой руке, тьма в правой. Серебряные нити обвивали формацию, проникали в неё и рвали изнутри, а клинок расчищал путь. Искажённые бросились на него со всех сторон, с пустыми глазами и серой кожей в пепельных прожилках. Тень Песни рубила чётко, точно и быстро: каждый удар — один искажённый. Меч знал, куда бить, чувствовал слабые точки, узлы формаций внутри каждого тела, нити праха, которые держали их. Рассекал, и искажённые падали. Не мёртвые — освобождённые. Прах покидал тела, и гоблины, серые и ослабевшие, оседали на землю. Они живые, — понял Эйвен. — Внутри ещё живые. Тень Песни не убивает. Она освобождает. Вариан сражался иначе. Не мечом, а тьмой. Чистой, абсолютной, бездонной. Он шёл через поле боя, как шёл через родники, и его тьма пожирала прах, как огонь пожирает дерево. Где он проходил, формация исчезала, руны гасли, камень очищался. Пять лучей. Десять. Пятнадцать. Формация рушилась, ритуальный круг трещал, как лёд. Белые маги у алтаря шатались. Их энергия текла в чашу, но чаша переполнялась, потому что формация больше не могла принять. Круг ломался, система рассыпалась. Один из белых магов, молодой, в капюшоне, обернулся, увидел Вариана и побежал. Просто побежал, бросив позицию. — Стоять, — сказал Вариан негромко. Его тьма обвила ноги бегущего, мягко, без боли, как обвивает верёвка. Маг упал и лежал лицом вниз на камне, не шевелясь. Второй белый маг, Северин, опознанный Рованом, поднял руки. Белая энергия, ударная и боевая, метнулась в Альдена. Альден отбил щитом, золотым и пылающим. Удар белого о белое — вспышка, от которой камни раскалились. — Предатель, — сказал Альден тихо и страшно. И ударил в ответ. Не щитом, а мечом света. Золотой клинок рассёк воздух, и Северин отлетел, ударившись о камень. *** В пещере южнее круга что-то произошло. Эйвен почувствовал через тьму, через связь, которая была глубже браслетов. Знакомая тьма, тяжёлая и плотная, как горная порода. Кейрана. Она вспыхнула взрывом, как вспыхивает порох, как рождается звезда. Скала над пещерой треснула, камни посыпались. И из пещеры вырвались крылья. Не звёздные, как у Эйвена, и не бездонные, как у Вариана. Дымчатые, полупрозрачные, как горный туман, поднимающийся из ущелий на рассвете, но с ядром из чистого обсидиана. Они были тяжёлыми на вид и невесомыми в движении, как бывает невесом дым, несущий в себе огонь. Та самая тьма, плотная, несокрушимая, которая была у Кейрана с первого дня, но обретшая форму, ставшая крыльями. Кейран взмыл из пещеры, из-под земли, из плена. С обломками цепей на запястьях — формация, державшая его, лопнула, не выдержав. С лицом чёрным от ярости, от боли, от двух дней в темноте и в цепях. Он ударил сверху по формации, по кругу. Дымчатые крылья рассекли воздух и его тьма обрушилась на оставшиеся лучи, тяжёлая и сокрушительная. Земля вздрогнула. Три последних луча погасли разом. Ритуальный круг умер. Чаша на алтаре треснула. Прах хлынул наружу, но без формации он был бессильным и жидким, растекался по камню и впитывался в землю. *** Рован работал. Пока маги сражались, пока формация рушилась, пока мир содрогался от столкновения энергий, Рован делал то, что умел лучше всего — был невидимым. Он скользнул между искажёнными, между обломками формации, между вспышками к Мирене, к детям, к десяти стражникам, которые охраняли заложников и теперь, без формации и без приказов, стояли, тупо моргая, как механизмы, у которых кончился завод. Финн был рядом. Не должен был быть. Должен был ждать за линией боя. Но не ждал и побежал — когда увидел Мирену, когда увидел детей, когда понял, что рядом с ними десять искажённых, и если хоть один получит последний приказ от умирающей формации... — Мирена! — крикнул он. Она подняла голову. Зелёные глаза, огромные и измученные, увидели его, и на её грязном заплаканном лице вспыхнуло то, что Финн видел только на празднике середины лета у костра. — Финн?! Искажённый, тот, что стоял ближе всех к детям, вздрогнул. Его мутные глаза сфокусировались на мгновение, на долю мгновения — формация, умирая, послала последний импульс, последний приказ: убей. Он не ударил. Он разрушился. Как разрушаются искажённые, когда формация, державшая их, лопается неровно, рвано, выбрасывая остатки энергии не внутрь, а наружу. Прах из его тела выплеснулся волной — густой, концентрированный, смертельный. Не удар кулака, а облако чистого яда, хлынувшее во все стороны. На детей. На Мирену. Финн встал между ними. Маленький. Светловолосый. Тонкокостный. С огромными серыми глазами. Без меча, без щита. С белой энергией, которая вспыхнула ярко и ослепительно. Щитом — последним, отчаянным, собранным из всего, что было, — он закрыл детей и Мирену за собой. Облако праха ударило в щит, и щит выдержал, дети за его спиной были в безопасности. Но Финн стоял по эту сторону щита. Между щитом и прахом. И облако накрыло его. Прах вошёл в него, как входит холод в воду: мгновенно, полностью, до последней капли. Через кожу, через лёгкие, через каналы. Не рана, которую можно зашить, не перелом, который можно сложить, не кровотечение, которое можно остановить. Прах — в крови, в каналах, в сердце. Яд, для которого нет противоядия, потому что он не отравляет тело, а стирает жизнь. Клетка за клеткой, нить за нитью, как стирают рисунок с доски. Финн знал. Он был целителем, лучшим из своего поколения, и он знал с первого мгновения, с первого вдоха отравленного воздуха, что это конец. Не потому что рана тяжела, не потому что помощь далеко, а потому что прах, чистый и концентрированный, попавший в кровь, не выводится. Ничем. Никакое зелье, никакая энергия, никакая магия — ни белая, ни чёрная, ни зелёная — не может вытянуть то, что уже стало частью крови. Он учил это в Академии, на третьем курсе, тема шестнадцать, параграф четыре: «Прямое отравление прахом — летально, необратимо, не поддаётся лечению.» Он ставил за этот параграф пометку на полях: «Важно. Запомнить.» Он запомнил. Щит погас. Финн опустился на колени медленно, как опускается человек, у которого земля уходит из-под ног. Рован убил разрушающихся искажённых мгновенно и тихо, клинком, появившимся из ниоткуда. Рассёк остатки прахового облака защитной формацией, очистил воздух вокруг детей. Остальные стражники стояли, замерев, без приказов и без формации, без цели, пустые оболочки. Мирена бросилась к Финну. Упала на колени. Руки на грудь. Зелёная энергия хлынула, отчаянная, бесконтрольная. — Финн! Финн, нет, нет, нет... Его серые глаза, огромные, те самые глаза, из-за которых Эйвен подрался с Альденом в двенадцать лет, были открыты. Смотрели на неё. На рыжие волосы. На зелёные глаза. На лицо — единственное лицо, которое он хотел видеть. — Дети... целы? — прошептал он. — Целы, — Мирена рыдала. — Целы, Финн, все целы, ты спас, ты... Финн, пожалуйста, держись, я сейчас, я вытяну, я могу... Она вливала зелёную энергию, всю, сколько было, и чувствовала, как та проходит сквозь его тело и не находит, за что зацепиться. Прах уже был повсюду: в крови, в каналах, в каждой клетке. Зелёная энергия лечит живое, а прах превращал живое в мёртвое быстрее, чем она могла восстановить. Мирена знала это. Но она не могла остановиться, не могла убрать руки, не могла перестать пытаться, потому что это был Финн, её Финн, мальчик с кляксами, который краснел, когда она на него смотрела, и варил зелья всю ночь, чтобы утром сказать: «Вот, новая формула, попробуй, я думаю, тебе понравится.» — Не получится, — сказал Финн. Тихо. Спокойно. С той же точностью, с которой записывал формулы в блокноте. — Прах в крови. Параграф четыре. Ты знаешь. — Нет! Я могу, я... — Мирена, — его рука, тонкая и слабая, поднялась. Коснулась её мокрой щеки. — Мирена. Всё хорошо. Дети целы. Ты цела. Всё хорошо. Его кожа уже менялась: тёплый золотистый оттенок уходил, сменяясь серым, пепельным, как будто свет внутри него гас, комната за комнатой, окно за окном. — Финн, пожалуйста... — Скажи Эйвену... зелье... каждые четыре часа... красное... не забудет? — Скажу, скажу, только не... — И серебряный мох... дозировку не увеличивать... Оррин предупреждал... — Финн... — И... Мирена... — Да? Он смотрел на неё, и в его серых глазах, которые уже затягивала пепельная дымка, было то, что он носил в себе три года, и пять лет, и всю свою недолгую жизнь. То, что он записывал между строчками формул и прятал за латинскими названиями трав. То, ради чего он бежал через горы, когда не должен был бежать, и встал, когда не должен был вставать, и поставил щит, который не умел ставить. — Я так и не успел сказать, — прошептал он. Его рука на её щеке задрожала. Его пальцы, испачканные чернилами, которые он не отмывал никогда, потому что всегда было важнее записать ещё одну формулу, чем отмыть руки, — его пальцы мягко соскользнули. Мирена перехватила его руку обеими своими и прижала к лицу, к губам, к мокрой щеке. — Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. И ты знал, что я знаю. Финн улыбнулся. Едва заметно, одними уголками губ, той самой улыбкой, робкой и тёплой, которую видели только свои. Потом его глаза закрылись. Его рука в её ладонях обмякла. Мягко, как опускается лист с дерева. И пульс под её пальцами, который он умел слушать лучше всех на свете, остановился. Мирена держала его. На коленях, на камне, среди пепла. Держала и кричала. Не словами, а звуком, горем, тем криком, от которого трескаются стены и гаснут звёзды. Гоблинские дети, маленькие и серые, обступили её молча, с серебряными глазами, полными того понимания, которое есть у всех детей, видевших смерть. Один, самый маленький, протянул руку и коснулся руки Финна. Тёплой. Ещё тёплой. *** Бой закончился. Чёрный маг у алтаря исчез. В момент, когда круг рухнул и формация умерла, он растворился в прахе, в воздухе, как будто никогда не стоял. Ни Эйвен, ни Вариан не успели схватить. Он ушёл через тропу, через формацию, через что-то, чего они не видели. Из шести белых магов четверо были схвачены. Двое бежали в хаосе. Три родника очищены. Группы Галена, Элары и Коула справились: все три формации мертвы, все три родника чисты, контур восстановлен и расширен. Семь узлов, полная сеть. Пленные гоблины освобождены. Из загонов, из строёв, из формаций. Сотни, оседавших на землю, просыпающихся от кошмара, с мутными глазами, медленно проясняющимися. Потери. У чёрных магов ранены пятеро, тяжело двое. У гоблинов десятки погибших в поселении, те, кого не успели спасти, те, кто лежал в пепле, у порогов, с оружием в руках. И Финн. *** Эйвен нашёл Мирену у тела Финна. Она не отпускала его, держала на коленях, на камне, среди детей, которые окружили её молчаливым кольцом. Её лицо было неподвижным и мёртвым, без слёз, потому что слёзы закончились. Её руки светились зелёным от энергии, которую она вливала, вливала и вливала, хотя знала, что бесполезно. — Мирена, — сказал Эйвен тихо. Она подняла голову и посмотрела на него. — Он закрыл собой детей, — сказала она голосом, который не был её голосом. — Встал между ними и поставил щит. Искажённый рядом развалился, прах выплеснулся волной, и Финн стоял по ту сторону щита. Он закрыл всех. И прах вошёл в него. В кровь. В каналы. Прямое отравление. Необратимое. Я не могла... я пыталась, но прах уже был в крови, и зелёная энергия проходила насквозь, и я не могла зацепиться... — Я знаю, — прошептал Эйвен. — Он сказал передать тебе... зелье, каждые четыре часа, красное. И серебряный мох, дозировку не увеличивать. — Я знаю. — Он не успел мне сказать, — её голос сломался. — Я знаю, что он хотел сказать. Я всегда знала. И он знал, что я знаю. Но не успел. Не произнёс вслух. И теперь никогда... Эйвен опустился на колени рядом и обнял её вместе с Финном, вместе с горем, вместе со всем. Альден стоял за спиной с мокрым лицом. Снова. Кейран приземлился рядом, сложил дымчатые крылья. Посмотрел на Финна, на маленькое светловолосое тонкокостное тело, на серые закрытые глаза, на руку, упавшую с Мирениной щеки. И опустился на колено. Молча. Чёрный маг перед белым. Живой перед мёртвым. Друг перед другом. *** Вечер. Тишина. Долина, очищенная, пустая, мёртвая. Они похоронили Финна на холме над долиной, откуда были видны горы. Все семь вершин, все семь родников — теперь чистых, теперь свободных. Альден нёс тело сам. Не позволил никому. Мирена положила на грудь Финна пучок серебряного мха. Того самого, который он добавил в зелье для Эйвена, который стабилизировал ритм, который спасал каждый день. Эйвен стоял у могилы, с молчащей Тенью Песни. Впервые молчащей не от ожидания, а от скорби. — Он был лучшим из нас, — сказал Эйвен тихо. Всем и никому. — Не самым сильным, не самым храбрым. Лучшим. Потому что он никогда не думал о себе. Ни одного дня. Он думал о зельях, о пульсе, о том, чтобы другим было не больно. И когда пришло время, он не думал. Он встал. — Каждые четыре часа, — прошептал Эйвен. — Красное зелье. Я не забуду, Финн. Никогда. Ветер, горный и холодный, прошёл по вершине холма. Тронул рыжие волосы Мирены. Тронул чёрный плащ Эйвена. И унёсся куда-то вверх, к вершинам, к звёздам. Где-то далеко, в тепле и свете, Белая Госпожа приняла своего мага. Тихо, нежно, как принимает мать ребёнка, вернувшегося домой.