Глава 88. После битвы

Поселение, то, что от него осталось, встретило их молчанием. Обугленные серебряные деревья стояли, как надгробия. Разрушенные дома с провалившимися крышами и обугленными стенами зияли пустыми проёмами окон. Площадь, где шаман принимал гостей, где дети дарили бусины, где Бран учил гоблинов играть в карты, была покрыта пеплом в ладонь толщиной. И тела. Десятки тел, серых, огромных, неподвижных. Гоблины, павшие, защищая свой дом. Они вернулись все: живые, раненые, измотанные. Тридцать чёрных магов с трёх родников. Отряд от круга — Эйвен, Альден, Вариан, Хальвейн, Рован, Кейран. Мирена, с пятнадцатью детьми, которые держались за её руки, за её юбку, за её волосы. Освобождённые пленные — сотни гоблинов, шатающихся, с мутными проясняющимися глазами. И четверо пленных белых магов. Связанных, молчащих, бледных. *** Первые сутки были самыми тяжёлыми. Мирена работала. Она спустилась с холма, от могилы Финна, с сухими глазами. Слёзы кончились, все до последней, и на их месте осталось то, что остаётся, когда горе выгорает дотла: пустота, которую можно заполнить только делом. Она заполняла. — Раненых в восточные дома, те, что уцелели. Тяжёлых отдельно. Зелья на столе, по цвету: красные — обезболивающие, синие — восстанавливающие, зелёные — мои, для гоблинов, их каналы другие. Три котла в центре площади, кипячёная вода, бинты, чистая ткань. Кто умеет варить — ко мне. Кто не умеет — носить воду. Она командовала тихо, точно и безупречно. Как командовал бы Финн. Его голос, негромкий, который всегда слушали, звучал в её словах. Его методичность, его внимание к деталям, его привычка думать о других прежде, чем о себе. Маленький гоблин, тот самый, который коснулся руки Финна, не отходил от Мирены. Шёл за ней молча, с серебряными глазами, которые следили за каждым её движением. Когда она наклонялась к раненому, он подавал бинты. Когда шла за водой, нёс ведро. Серое молчаливое существо, решившее, что эта рыжая женщина — его, а он — её. — Как тебя зовут? — спросила она на третьем часу, по-гоблински, который выучила за недели в поселении. — Тир, — сказал он тихо. — Тир. Хорошо. Тир, принеси мне воды. Чистой, из колодца, не из ручья. Тир побежал. Мирена смотрела ему вслед, секунду, две, потом отвернулась к следующему раненому. Потом. Горе — потом. Сейчас — работа. *** Хоронили весь день. Гоблины хоронили своих иначе, чем люди: не в земле, а в каменных нишах в скалах, высоко, лицом к луне. Каждого укладывали на каменную полку, складывали руки и закрывали серебряной тканью. И шаман должен был произнести слова. Шамана не было. Старый шаман, древний и мудрый, лежал у входа в свой дом. С расколотым посохом, с лицом, обращённым к северу. Его похоронили первым. Самая высокая ниша, самая красивая. Кейран лично поднял тело и на дымчатых крыльях, новых и ещё непривычных, взлетел и уложил шамана в нишу. Аккуратно и нежно, как укладывают спящего ребёнка. Молодой шаман из тех, что выжили, что прятались с женщинами и стариками в пещерах, произнёс слова. Старые, древние, на языке, которого даже Эйвен не понимал. Но тьма понимала. Серебряная, чистая, звёздная, она отозвалась из родников, из камня, из контура. Вся тьма лунных гор отозвалась на слова прощания. *** Эйвен не останавливался. После похорон — раненые. Проверить каждого. Гоблинов — сотни, освобождённых из формаций, с повреждёнными каналами и мутными глазами. Чёрных магов — пятеро раненых, двое тяжело: Хальвейн с ожогом правой руки, артефакт взорвался в бою, молодой маг из группы Элары со сломанными рёбрами — искажённый успел ударить. После раненых — контур. Проверить каждый узел. Семь родников, теперь все чистые, все в сети. Нити целые или повреждённые? Нужно ли латать? После контура — пленные белые маги. Где держать, как кормить, кто охраняет? После пленных — размещение. Двести с лишним гоблинов, тридцать магов, Мирена, Кейран, Рован — где спать, чем кормить? Уцелевших домов — семь, на двести человек. Вариан организовывал, как организовывал в замке Тенвальд, методично и безупречно. Но даже Вариан не мог быть везде. Эйвен был. Везде. У раненых, у контура, у пленных, у гоблинов. Говорил на гоблинском и на человеческом, на языке формул и на языке тепла. Проверял, утешал, решал. Ровным голосом, бледным лицом, серебряными глазами, которые становились всё тусклее. Он не ел, не пил, не спал. Не принимал зелье — красное, каждые четыре часа — потому что зелья кончились, а Финна не было, чтобы сварить новые. Финна не было. Эта мысль приходила каждый раз, когда рука тянулась к сумке, каждый раз, когда сердце сбивалось и он думал: «Финн даст зелье.» И вспоминал. Финна не было. *** На исходе вторых суток Альден нашёл его у восточного дома. Эйвен стоял над раненым гоблином, с руками, которые дрожали так сильно, что нити тьмы расплывались. Его лицо было серым, как пепел, покрывавший поселение. — Эйвен, — сказал Альден. — Подожди. Ему нужно... — Эйвен. — Ещё один. Последний. Потом... — Эйвен! Эйвен повернулся и посмотрел на Альдена. И Альден увидел его глаза — тусклые, без серебра, без звёзд. Глаза человека, который стоит, потому что забыл, как падать. — Мне нужно... — начал Эйвен. Его глаза закрылись, колени подогнулись, и он упал. Как тогда, после совета. Как на перевале. Как всегда. Медленно, мягко, как догорающая свеча. Альден поймал. Как ловил всегда. Руки, привычные, знающие, помнящие, подхватили и прижали. Пальцы на запястье. Удар... долгая пауза... удар... пауза... слабый удар... Нет. Нет. Не снова. — Помогите! — крикнул он. И не дожидаясь помощи, опустился на землю, лёг и уложил Эйвена, как тогда, у шамана: голову на грудь, ухом к сердцу. Обнял, прижал, обхватил руками крепко и тесно, чтобы ни один сквозняк не прокрался, никакой холод не коснулся. — Слушай, — прошептал он. — Слушай мой ритм. Помнишь? Мы уже это делали. Ты помнишь, и твоё сердце помнит. Слушай. Удар. Удар. Удар. Сердце Альдена, ровное, сильное, молодое, стучало под ухом Эйвена. Золотая энергия, тёплая и мягкая, текла через браслет, через кожу, через всё. — Вот так. Ровно, без пауз. Помнишь? Так и бьётся. Так и нужно. Возвращайся. Удар... удар... пауза... удар... удар... Ближе. Ровнее. Мирена прибежала с зельем, не красным, потому что красное кончилось, а синим, восстанавливающим. Влила между губ, осторожно и привычно, как делала сотни раз. — Каналы в спазме, — сказала она профессионально и ровно, потому что если позволит себе чувствовать сейчас, то рухнет. — Полное истощение. Он двое суток без сна, без еды, без зелья. Без зелья, Альден. Красное кончилось, а он не сказал, не попросил, просто продолжал. — Потому что Финна нет, — тихо сказал Альден. — И некому заставить его. Тишина. — Теперь есть кому, — сказал Альден, прижимая Эйвена к себе, слушая, как пульс выравнивается, как паузы сокращаются, как сердце находит ритм. Золотой ритм. Его ритм. *** Эйвен очнулся в тепле. Тепло было знакомым. Под щекой — грудь, ровная, дышащая, стучащая мерно, спокойно и надёжно. Он не открывал глаз, лежал и слушал. Альден. Руки вокруг него, тяжёлые, тёплые, не отпускающие. — Я опять? — прошептал Эйвен. — Опять, — ответил Альден над ним. Голос ровный, но под ровностью — всё то, что он больше не прятал: страх, усталость, любовь. — Двое суток без сна, без еды, без зелья. Сердце сбилось, каналы в спазме. Ты упал у восточного дома. Я поймал. — Ты всегда ловишь. — И буду ловить. Но ты мог бы падать реже. Тишина. Тепло. Стук сердца. — Финн бы не позволил, — прошептал Эйвен. И замолчал, потому что имя, произнесённое вслух, отозвалось болью, острой и свежей, как рана, которую забыл в суете и вспомнил. — Нет, — согласился Альден тихо. — Финн бы не позволил. Он бы стоял рядом с блокнотом и считал твой пульс, заставлял пить зелье, укладывал спать и не отходил, пока не убедится, что ты в порядке. Финна нет. Но я есть. И пока не подойдёт армия, ты будешь лежать и отдыхать. — Я не могу. Там раненые, контур, пленные... — Мирена лечит раненых. Вариан держит контур. Кейран охраняет пленных. Рован ведёт разведку. Все справляются без тебя. Ты ляжешь, будешь есть, пить, спать и принимать зелье. Мирена сварила новую порцию по рецепту Финна, она знает его наизусть. И я буду за этим следить лично, каждый час, каждую минуту. Если понадобится, лягу рядом и не отпущу. Как сейчас. — Альден... — Не спорь. Пожалуйста. — Его голос сломался на секунду. — Я потерял Финна. Я не потеряю тебя. Не могу. Не выдержу. Просто не выдержу. Пожалуйста, Эйвен. Ляг. Отдохни. Позволь мне позаботиться. Как Финн заботился. Как он хотел бы. Эйвен лежал и слушал. Сердце Альдена под щекой стучало ровно и сильно. *Каждые четыре часа. Красное зелье. Не забудет?* *Не забуду, Финн. Обещал.* — Ладно, — прошептал он. — Ладно. Я буду лежать. Обещаю. — Обещаешь? — Обещаю. Альден обнял крепче, закрыл глаза, уткнулся лицом в чёрные волосы и выдохнул. Впервые за двое суток полностью, до конца, как выдыхает человек, державший дыхание на краю обрыва. Они лежали в уцелевшем доме, на шкурах, у очага, который Кейран разжёг своей тьмой. За стенами — разрушенное поселение, раненые, пленные, горе. Но здесь — тепло, тишина и два сердца. Тень Песни у стены, в ножнах, тихо мурлыкала, как довольный кот, как существо, охраняющее сон того, кого ждало тысячу лет. Спи, — пела она. — Я стерегу. И Эйвен уснул. Впервые за двое суток. В тепле. В руках. Под стук чужого сердца, которое было своим.