Глава 89. Госпожа

Сон пришёл не как обычно. Не темнота, не пустота, не провал в ничто. Сон пришёл как тёплая волна, подхватившая его и понёсшая мягко и бережно, как несёт река лист по осенней воде. И он оказался в поле. Ночное поле, бесконечное и тёмное, с травой по пояс. Над головой небо, такое небо, какого не бывает в мире: чёрное, глубокое, усыпанное звёздами так густо, что они сливались в сплошное сияние. Млечный путь, серебряный и широкий, перечёркивал небосвод от края до края. Тёплый воздух пах травой, землёй и ночью. Никакого пепла. Никакой гари. Никакой смерти. И Она. Стояла впереди, в траве. Не шла, не приближалась. Просто была. Как бывает луна. Как бывают звёзды. Как бывает тьма. Чёрная Госпожа. Сегодня не в чёрном, а в серебряном. Платье длинное и струящееся, как лунный свет, пролитый на воду. Волосы чёрные, распущенные, до земли, и в них звёзды, настоящие, живые, мерцающие. Лицо то самое, которое он видел с восьми лет: прекрасное, нечеловеческое, с чёрными бездонными глазами, в которых плескалась вся тьма мира. И печальное. Сегодня печальное. — Эйвен, — сказала Она голосом, который был не звуком, а прикосновением. К душе, к той части, которая глубже костей. И Эйвен сломался. Не как на перевале, не как перед советом, не как в бою. Сломался, как ломается дерево, которое слишком долго держало ветер: тихо, целиком, от корней до макушки. Он упал на колени, в траву, в тёплую ночную траву, и заплакал. Не так, как плачут взрослые, сдержанно, глотая и пряча. Так, как плачут дети. Как плачут те, кому восемнадцать, но которые вынесли столько, сколько не выносят за целую жизнь. Громко и страшно, с хриплыми всхлипами, от которых содрогалось всё тело, со слезами, горячими и бесконечными, которые лились и лились, и он не мог остановить, не мог удержать. — Финн, — выдохнул он. — Финн погиб. Он встал между ними и... Он был целитель, он не умел ставить щиты, он никогда не мог... а он встал и поставил, и прах вошёл в него, и всё... Он задыхался словами и горем. — Шаман. Старый шаман, который спас мне жизнь, который положил руку и сказал «сердце помнит»... он лежал у двери с расколотым посохом, он сражался до конца, и я не был рядом, не был... Трава, мокрая от его слёз, светилась серебром, тихим и тёплым. — Гоблины. Твои дети, Госпожа. Десятки, у порогов, на площади, с оружием. Женщины с детьми на руках, они бежали к восточным домам и не добежали. Я строил контур для них, чтобы защитить, и контур не выдержал, и они... Он бил кулаками по траве, по мягкой, тёплой, живой траве, которая не ломалась. — Я не справился! — крикнул он в ночное небо, в звёзды, в лицо Госпоже. — Не смог! Не защитил! Я высший маг, у меня плащ, крылья, меч, контур, браслеты, сорок один маг за спиной — и я не смог защитить одно поселение! Одно! Они доверились мне, шаман сказал «тал-маг», ты стал частью нашего народа, а я был в замке, ел пироги и произносил речи! Его голос сорвался, хрип и всхлип сменились тишиной. Потом снова: — А теперь все носятся со мной. Альден лежит рядом и заставляет моё сердце биться. Мирена варит мне зелье. Вариан держит контур вместо меня. Кейран охраняет. Все вокруг меня, как будто я ценность, как будто я важный. А Финн мёртв. Финн, который был важнее меня в тысячу раз. Который спасал мне жизнь каждый день, каждые четыре часа, красное зелье. И теперь его нет. А я есть. Почему я есть, а его нет? Почему?! Слёзы кончились, как кончается дождь, внезапно и разом. И осталась тяжёлая бездонная пустота. Эйвен поднял голову и посмотрел на Госпожу чёрными мокрыми красными измученными глазами. — Прости меня, Госпожа, — прошептал он. — Прости. Я не смог защитить твоих детей. Они умерли на моей земле, за моим контуром, под моей защитой. Это моя вина. Шаман доверился мне, а я не оправдал. И связанный с Лордом Праха ещё жив, ещё свободен, сбежал, я даже лица его не увидел. Я не знаю, как смотреть тебе в глаза. Не знаю, зачем ты выбрала меня. Я слабый. С больным сердцем. Который падает в обморок после каждого боя. Который не может пройти двух суток без того, чтобы кто-то не держал его на руках. Ты заслуживаешь лучшего мага. Сильного. Здорового. Такого, как Вариан. Не меня. *** Тишина. Звёзды. Трава. Чёрная Госпожа шагнула к нему, опустилась в траву и села рядом, как садятся рядом с ребёнком, который упал и плачет. Её рука протянулась и коснулась его лица. Тонкие пальцы, холодные, как лунный свет, но не обжигающие, нежные, стёрли слёзы с одной щеки, потом с другой. Как стирает мать. Как стирала Хельга, когда ему было восемь и он впервые пришёл в себя после инициации. — Мой мальчик, — сказала Она. Не «высший маг». Не «избранный». Не «защитник». Мой мальчик. Два слова, тёплые и простые. — Мой маленький, храбрый, глупый мальчик. Её голос, тёмный, глубокий и бесконечный, был голосом, в котором звучали все ночи мира, все колыбельные, все утешения, сказанные в темноте. — Ты пришёл ко мне просить прощения за моих детей, за шамана, за тех, кого не спас. Ты стоишь на коленях передо мной и говоришь «я не справился». Ты, Эйвен. Ты, который в восемнадцать лет сделал то, чего не делал никто за тысячу лет. Замкнул контур, собрал совет, объединил одиночек, очистил родники, освободил пленных, разрушил ритуальный круг. Который отдал месяцы своей жизни, чтобы показать правду сорока одному магу. Который летел через горы с сердцем, бьющимся на пределе, потому что его сестра в опасности. Который сражался мечом, которого касался впервые. Она наклонилась ближе, и Её дыхание, холодное и звёздное, коснулось его лба. — И ты говоришь мне: «Я не справился.» — Но они умерли, — прошептал Эйвен. — Финн. Шаман. Гоблины. — Да, — сказала Госпожа. — Умерли. И это больно. И будет больно долго, может, всегда. Потому что ты живой. Потому что ты чувствуешь. Потому что каждая смерть для тебя — не число, не слово в донесении, а имя, лицо, рана на сердце, которое уже покрыто шрамами. Её пальцы коснулись его груди, там, где сердце. — Но ты не виноват, Эйвен. Слышишь меня? Ты не виноват. Ты не всесилен и ты не бог. Ты мальчик, мой мальчик, с больным сердцем и храбрым духом. Ты сделал всё, что мог, и больше, чем мог, намного больше, чем я имела право просить. — Но ты достойна большего... — Нет, — сказала Она мягко, но твёрдо. — Нет, Эйвен. Я не достойна большего. Я достойна тебя. Именно тебя, с твоим сердцем, которое останавливается, с обмороками, с привычкой не есть, не спать и нести мир на плечах. Я выбрала тебя не потому, что ты сильный. Я выбрала тебя, потому что ты добрый. Она помолчала. — Вариан сильнее, — сказала Она. — Это правда. Его тьма глубже, мощнее, старше. Но Вариан не плачет над мёртвыми гоблинами. Вариан не встаёт на колени и не просит прощения у их богини. Вариан великий маг. Но ты — тот, кого мои дети назвали «тал-маг». Не за силу, а за то, что ты сел рядом с ними, ел с ними, принял бусины из детских рук и носил их в волосах. За то, что ты видишь их живыми и настоящими. Не существами — людьми. Эйвен молчал и слушал. Слёзы снова текли, но другие, тихие и тёплые. — Шаман знал, — сказала Госпожа. — Когда он встал у двери с посохом, он знал, что умрёт. И он не думал о тебе «где Эйвен, почему не пришёл?». Он думал: «Эйвен придёт. Потом. И всё исправит.» Он верил в тебя, Эйвен. До последнего удара. И он не ошибся. Ты пришёл. Ты разрушил круг. Ты освободил пленных. Ты пришёл. — Слишком поздно. — Для него — да. Для тех, кого ты спас — нет. Пятнадцать детей, которых Мирена держала за руки. Сотни из загонов. Десятки из формаций. Все живые. Все, потому что ты не остановился, не сдался, не лёг и не умер, хотя твоё сердце просило. Она подняла его лицо обеими руками, ладонями к щекам. Её лицо было близко, и Её глаза, чёрные и бездонные, смотрели в его. — А Финн, — сказала Она тихо и нежно. — Финн умер не потому, что ты не справился. Финн умер, потому что он выбрал. Сам. Встать между детьми и смертью. Он не воин, не герой, не боевой маг. Он целитель, тот, кто лечит. И он вылечил. Последний раз. Своим телом. Своей жизнью. Это его выбор и его подвиг. Не отнимай у него этого. Не называй его смерть своей виной. Это его дар. Его последнее зелье. Самое сильное. Эйвен закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, по Её ладоням, по серебряному свету. — Мне больно, — прошептал он. — Я знаю, — ответила Она. — Мне тоже. Я потеряла своего шамана, своих детей, свои деревья. Мне больно, Эйвен. Богини тоже чувствуют боль, тоже плачут, когда их дети умирают, тоже кричат, когда их земли горят. Но не останавливаются. *** Она отпустила его лицо и положила руку на грудь, туда, где сердце. Её тьма, серебряная, древняя, бесконечная, коснулась его тьмы, мягко, как касается свет свечи пламя другой свечи. И его тьма дрогнула, ответила, потянулась. — Твоё сердце покрыто шрамами, — сказала Она. — Но оно бьётся. Слышишь? Бьётся. Не ровно, не красиво, с паузами и запинками, как бьётся сердце того, кто жил. По-настоящему жил. Каждый шрам — это чья-то спасённая жизнь. Каждая пауза — бой, который ты выиграл. Каждый сбой — момент, когда ты выбрал кого-то вместо себя. И это не слабость. Это красота. Она улыбнулась. Впервые. Печально и нежно, как улыбается тьма, когда в ней зажигается звезда. — Десять лет — сказал Вариан. Может, меньше, может, больше. Я не знаю. Я богиня, но я не знаю будущего. Однако я знаю, что каждый день, который ты проживёшь, будет стоить века. Потому что ты живёшь, как горит звезда: ярко, до конца, без остатка. Она встала. Высокая. Серебряная. С волосами до земли и звёздами в них, с лицом, от которого захватывало дыхание. — А теперь, Эйвен Тенвальд, ты вернёшься. К своему побратиму, который держит тебя и не отпускает. К своей сестре, которая варит зелья и не позволяет себе плакать. К своим магам, которые впервые в жизни стоят рядом и не боятся. К маленьким серым детям, которые ждут, что ты защитишь их мир. И ты защитишь. Не один. Никогда больше не один. Ты так долго нёс всё в одиночку. Хватит. Позволь другим нести вместе с тобой. — Госпожа... — Спи, — сказала Она. — Спи, мой мальчик. Набирайся сил. Война ещё не окончена. Но ты выстоишь. Я знаю, потому что я тебя выбрала. И я не ошибаюсь. Она наклонилась и коснулась губами его лба. Холодное, серебряное, нежное, как прикосновение ночного ветра, как поцелуй матери, которая смотрит на спящего ребёнка. — Спи. *** И мир растворился. Звёзды, трава, серебряное платье, чёрные глаза. Всё ушло. Осталось тепло. Под щекой грудь, стук сердца: тук-тук-тук, ровный, сильный, живой. Альдена. Эйвен спал глубоко и спокойно, впервые за дни без кошмаров, без боли, без вины. На его лице мокрые дорожки слёз, но губы сложены в тень улыбки, тихой и еле заметной. Тень Песни мурлыкала, тихо и спокойно. А на лбу, там, где коснулись губы Госпожи, серебряная точка. Крохотная, светящаяся. Как звезда. Как метка. Как обещание. Спи, мой мальчик.