Глава 90. Шестеро минус один

Армия пришла на двенадцатый день. Эйвен услышал её раньше, чем увидел. Не ушами, а контуром. Сотни ног, сотни копыт, сотни магических аур, белых и ярких, двигались через горный перевал по тропе, которая ещё месяц назад была непроходимой. Теперь, расчищенная, расширенная и размеченная вехами Ренарда, она пропускала колонну. Хоук шёл во главе. Генерал на коне, в боевой мантии, с лицом, высеченным из гранита. За ним три гарнизона: две тысячи солдат, триста белых магов, обозы, лошади, припасы. Мастер Игрейн ехала рядом с Хоуком, седая, прямая, с глазами, которые видели всё и не одобряли большую часть увиденного. Она посмотрела на разрушенное поселение, на обугленные деревья, на каменные ниши с мёртвыми, и её лицо стало ещё жёстче. Смешанные отряды были уже сформированы и оттренированы: белый и чёрный маг в каждой паре, двойной щит по формуле Эйвена и по схеме Вариана. Двадцать три пары, сорок шесть магов, работающих вместе. Эйвен встречал стоя, на своих ногах. Десять дней вынужденного отдыха под присмотром Альдена, под ворчание Мирены и молчаливый контроль Вариана сделали своё дело. Хоук спешился, подошёл и посмотрел на Эйвена сверху вниз, как смотрят генералы на мальчиков. — Лорд Тенвальд, — сказал он. — Докладывайте. Эйвен доложил коротко, точно, по-военному. Контур восстановлен, семь узлов, полная сеть. Ритуальный круг разрушен. Три родника очищены. Враг отступил на север, к источнику. Четверо пленных белых магов под охраной. Потери. При слове «потери» его голос споткнулся на мгновение. — Целитель Финн, — сказал он. — Погиб. Защищая заложников. Хоук коротко кивнул, как кивают те, кто считал потери слишком много раз. — Соболезную, — сказал он. И по тому, как он это сказал, просто и без украшений, было ясно: он понимает, знает, помнит каждого из своих, кто не вернулся. *** Армия заняла долину. Палатки ровными рядами, по уставу. Лошади в загонах, дымящие костры, пахнущие кашей и хлебом. Поселение, мёртвое и обугленное, вдруг наполнилось звуками: голосами, лязгом, смехом, руганью. Жизнью. Гоблины, выжившие, исцелённые, вернувшиеся, смотрели серебряными глазами на людей — много, шумных, пахнущих металлом и потом. На армию, которая пришла, как обещали. Молодой шаман, тот, что принял посох после старого, вышел к Хоуку. Огромный, серокожий, с серебряными глазами, полными того, чего раньше не было: надежды. — Тал-ран, — сказал он. — Союзники. Добро пожаловать. Хоук посмотрел на него снизу вверх. Генерал, видевший всё, впервые увидел лунного гоблина вблизи. — Генерал Хоук, — сказал он. — Королевская армия. Мы пришли выполнить обещание. *** И среди двух тысяч солдат, среди трёхсот магов, среди лошадей и обозов Эйвен увидел его. Широкоплечий, крепкий, с карими глазами, добрыми и тёплыми, с улыбкой, открытой и честной, от которой становилось теплее в любой комнате. Медальон на груди — щит, простой, без украшений, непробиваемый, как он сам. Гарет Ольмир. Он стоял у обоза, помогая разгружать бочки с водой, потому что Гарет Ольмир всегда помогал. Всегда, везде, всем. Это было его естественное состояние, как дыхание. — Гарет? — сказал Эйвен, остановившись, не веря глазам. Гарет обернулся, увидел Эйвена, и его широкое открытое честное лицо расцвело той улыбкой, от которой Северная башня Академии казалась тёплой даже зимой. — Эйвен! Он подошёл, нет, подбежал и обнял, просто обнял, крепко, по-медвежьи, как обнимал всегда, не стесняясь и не думая о протоколе. Эйвен утонул в этих объятиях. Гарет был как стена. Тёплая надёжная стена, за которой не страшно. — Ты стал ещё худее, — сказал Гарет, отстранившись. Его карие озабоченные тёплые глаза оглядели Эйвена. — И бледнее. И эти круги под глазами. Ты вообще ешь? — Ем, — соврал Эйвен. — Гарет, что ты здесь делаешь? Ты же дома. Поместье, сёстры, мать. — Я давал присягу, — ответил Гарет просто, как говорят очевидное. — Такую же, как ты, как Альден, как все мы. Медальон, меч, слова. «Клянусь защищать.» Помнишь? — Помню. Но ты не обязан... — Не обязан, — согласился Гарет. — Но все здесь. Альден, ты, Кейран, Рован — мне сказали, что даже Рован здесь, хотя я до сих пор не понимаю, как он это делает. Все здесь. И что же, я буду сидеть дома и писать матери письма, пока мои братья воюют? — Мать отпустила? Гарет замялся, впервые. На его широком честном лице проступило выражение человека, который сделал что-то, за что ему попадёт. Очень попадёт. — Мать не то чтобы отпустила, — сказал он. — Мать сказала: «Только через мой труп.» Потом я показал ей письмо от Хоука о мобилизации. Она прочитала. Потом сказала: «Будь осторожен, мерзавец.» Потом обняла. Потом дала пирог на дорогу. Сёстры плакали, все три, одновременно. — Мне знакомо, — улыбнулся Эйвен. — Я привёз двенадцать человек из нашего гарнизона, добровольцы, хорошие бойцы. И пирогов. Мать напекла столько, что лошадь жаловалась. — Ты привёз пироги на войну. — Хельгиных здесь нет. Кто-то должен был позаботиться. — Гарет улыбнулся. Потом перестал, и его лицо стало серьёзным, тем серьёзным, которое у него бывало редко и от которого становилось тихо в любой комнате. — Эйвен. Где Финн? — Пойдём, — сказал Эйвен. — Нам нужно поговорить. Всем вместе. *** Они собрались вечером в уцелевшем доме у восточной стены. Пятеро. Эйвен на шкурах, у очага, с Тенью Песни на коленях. Бледный, тонкий, с серебром в глазах и бусинами в волосах. Альден рядом, как всегда. Плечом к плечу, золотой к чёрному. Кейран у стены. С новыми дымчатыми крыльями, сложенными за спиной, которые он ещё не привык прятать. Молчаливый, как всегда, но другой. На его запястьях следы цепей, на лице следы двух дней в пещере. Рован у двери. В неприметной одежде, с зелёными глазами, которые сегодня были не весёлыми и не профессиональными, а просто грустными. Гарет посередине. Широкоплечий и тёплый, с карими глазами, которые смотрели на пустое место. На шестое место, которого не было. Пятеро из шести. Тишина, долгая и тяжёлая, заполнила дом. Никто не говорил, все смотрели на огонь в очаге, на стены, на свои руки, на пустое место. — Где Финн? — спросил Гарет тихо, хотя по их лицам уже знал, уже понял. С того момента, когда Эйвен сказал «нам нужно поговорить», понял. Эйвен открыл рот, закрыл, открыл снова. Не смог. — Финн погиб, — сказал Альден за него, потому что кто-то должен был. — Двенадцать дней назад, при освобождении заложников. Он... — голос Альдена, ровный и командирский, дрогнул. — Он закрыл собой гоблинских детей. Встал между ними и облаком чистого праха. Поставил щит. Дети за щитом выжили, а Финн стоял по другую сторону, и прах вошёл в него. В кровь. В каналы. Отравление прямое, необратимое. Гарет не пошевелился. Сидел и смотрел, карие глаза широко открытые и неподвижные. — Он... — начал он. — Финн? Наш Финн? — Наш Финн, — прошептал Эйвен. — Маленький? Со своими зельями? Который боялся грома? Который засыпал на лекциях Корваля? Который варил мазь от мышей и тараканов для нашей Северной башни? — Да. — Который писал мне письма с кляксами и передавал привет от Мирены и рисовал на полях формулы, которые никто не мог прочитать? — Да, Гарет. — Он встал? Между ними? Финн? Который не мог убить муху? Который однажды заплакал, когда Кейран раздавил жука? — Он встал, — сказал Кейран тихо, впервые за вечер. Его голос, глубокий и тяжёлый, звучал, как камень, падающий в воду. — Я видел. Не успел долететь. Видел, как он побежал, как встал, как поднял руки, как вспыхнул щит — белый, яркий, как солнце. Самый яркий щит, который я видел в жизни. Дети за ним были в безопасности. А Финн стоял перед щитом, и праховое облако накрыло его. — Он сказал... — Мирена. В дверях. Никто не заметил, когда она вошла. Стояла с мокрыми глазами и руками, измазанными зельем. — Он сказал: «Дети целы?» Я ответила: «Целы.» Он сказал: «Всё хорошо.» Потом: «Скажи Эйвену — зелье — каждые четыре часа — красное.» Потом... Она замолчала. — Потом не договорил, — закончила она. — Не успел. Хотел сказать мне что-то. Я знаю, что. Он всегда хотел, пять лет, с первого дня, когда я пришла к Эйвену и мы заперлись в лаборатории. Пять лет хотел сказать. И не сказал. И теперь никогда. Она ушла быстро, за дверь, в темноту, потому что не могла, не здесь, не сейчас. *** Гарет заплакал. Не как Альден тогда, у шамана, когда прорвало плотину. Не как Эйвен перед Госпожой. Тихо и беззвучно. Просто слёзы потекли по широкому доброму лицу, по щекам, по подбородку, капали на руки, на колени, на каменный пол. Он не вытирал и не прятал. Гарет Ольмир никогда ничего не прятал. Его горе, как и всё в нём, было открытым, честным и настоящим. — Он был лучше нас всех, — сказал Гарет сквозь слёзы голосом, от которого у Эйвена сжалось горло. — Помните? Помните, как он сидел в башне и варил мазь от мышей и тараканов, потому что в Северной башне было невозможно жить, а комендант говорил, что на ремонт нет средств? Финн не стал спорить, он просто сварил мазь. И намазал каждый угол. И мыши ушли. И тараканы. И башня стала нашей. — Нашей, — тихо сказал Рован. — И он варил мазь от холода для Эйвена, — продолжил Гарет. — И согревающее зелье для Кейрана, потому что Кейран мёрз в первую зиму и не признавался. И мазь от ушибов для меня, потому что я каждую неделю падал на тренировках у Сторма. И укрепляющее для Альдена перед каждым спаррингом. Для каждого из нас что-то, каждый день, без слов, без просьб. Просто делал. — Делал, — повторил Рован. И его голос, привычно ровный и контролируемый, голос агента, привыкшего прятать, сломался тихо, как ломается тонкий лёд. — Он всегда делал. Когда я уходил на службу, в тень, он единственный не спрашивал куда и зачем. Просто сунул в карман пузырёк и сказал: «Согревающее. На всякий случай.» Я до сих пор ношу. Он достал из внутреннего кармана маленький стеклянный пузырёк с пробкой. Пустой, давно пустой, но целый. Сохранённый. Кейран молчал, но его руки на коленях сжались в кулаки, и его тьма, тяжёлая и плотная, дрожала, как дрожит скала перед обвалом. — Он не боялся меня, — сказал Кейран тихо. — Все боялись первый год. Чёрный маг, тьма, холод. Все шарахались. Кроме Эйвена. И кроме Финна. Пять лет. Маленький, светловолосый, с серыми глазами. Рядом. Всегда. — Всегда, — повторил Альден. *** Пятеро сидели в доме, пахнущем дымом и травами, у очага, в котором горел огонь. Пятеро из шести. Навсегда из шести. — Мы не забудем, — сказал Гарет, вытирая слёзы ладонью, по-детски, размазывая по щекам. — Никогда. И мы закончим это. За него. За Финна. За маленького мага, который варил зелья и не умел ставить щиты. И который встал. — За Финна, — сказал Эйвен тихо. — За Финна, — сказал Альден. — За Финна, — сказал Кейран. — За Финна, — сказал Рован. Пятеро сидели и молчали. И помнили. За стеной — армия. Две тысячи солдат, триста магов, сорок один чёрный маг, гоблины, шаманы, генерал Хоук, мастер Игрейн, контур из семи узлов, меч, ждавший тысячу лет. Война ещё не окончена. Враг ещё жив. Где-то на севере, за горами, за тьмой — тот, кто начал всё это. Но сегодня — не война. Сегодня — память. Сегодня пять мальчиков из Северной башни Академии сидят у огня и вспоминают шестого. Который боялся грома. Который засыпал на лекциях. Который варил мазь от мышей для их башни и согревающее зелье для шпиона, который не признавался, что мёрзнет. Который встал. И это было важнее любой войны.