Глава 91. Последний полёт

Рован разложил карту на камне, при свете факелов, в штабной палатке. Карта была не бумажной, а магической: серебряные линии — горы, тропы, ущелья — светились на чёрной ткани. Красные точки обозначали врага. Много красных точек. Очень много. — Северная долина, за горным проходом, — сказал Рован. — Укрепления серьёзные. Каменные стены, не построенные, а выращенные формацией из скальной породы. Три линии обороны. Шесть сторожевых башен. Патрули круглосуточные. — Числа, — сказал Хоук. — Искажённых от четырёх до пяти тысяч. Организованные, с командной структурой. Хоук не изменился в лице. Генералы не меняются в лице при числах. — Продолжай. — В центре долины большой ритуальный круг. Не тот, что мы разрушили, а новый, больше, намного больше. Двести шагов в диаметре, тридцать шесть лучей. Он сковывает искажённых, держит их в строю. Без круга они просто стадо, с кругом — армия. — Командование? — спросил Вариан. — Чёрный маг. Тот же, не идентифицирован. В центре круга. С ним новые белые маги, не шесть, а двенадцать. Он нашёл подкрепление, или они были всегда и мы видели только часть. Эйвен стоял у стены, слушал и смотрел на карту — на красные точки, на серебряные линии, на масштаб долины. Считал. — Пять тысяч искажённых, — сказал он. — У нас две тысячи солдат, триста белых магов, сорок один чёрный, триста пятьдесят гоблинских воинов. Итого чуть меньше трёх тысяч. Против пяти. — Недостаточно, — сказал Хоук. Не спрашивая. — Недостаточно. Даже с двойными щитами и смешанными отрядами. Пять тысяч — это волна, она захлестнёт. Мы можем нанести серьёзные потери, но в открытом бою нас сомнут. — Тогда что ты предлагаешь? Эйвен отошёл от стены, подошёл к карте и положил палец на центр долины, на большой круг. — Круг. Он сковывает искажённых, даёт строй, дисциплину, командную структуру. Без круга пять тысяч искажённых превращаются в пять тысяч потерянных существ, без приказов, без координации, без цели. Они просто упадут. — Ты хочешь разрушить круг, — сказал Вариан, не спрашивая. — Я хочу разрушить круг. Но круг в центре долины, за тремя линиями обороны, за пятью тысячами искажённых. Пешком не пройти, армия не пробьётся вовремя. Крылья, — сказал он. — Все крылатые маги, вместе. Над армией, над стенами, над обороной, прямо к кругу. Быстро, раньше, чем они успеют среагировать. Армия прикрывает снизу, отвлекает, держит строй. А мы летим и бьём. — Сколько крылатых? — спросил Хоук. — Я, Альден, Вариан, Кейран, у него теперь крылья. И Игрейн. — Я крылатая, — подтвердила Игрейн из угла. — Уже тридцать лет. Не так быстра, как раньше, но летаю. — Пятеро крылатых против пяти тысяч, — сказал Хоук. — Пятеро крылатых против одного круга, — поправил Эйвен. — Искажённые не летают, они на земле, мы в воздухе. Нам нужно пройти над ними к кругу и разрушить его одним ударом, быстрым и точным, пока армия держит их внизу. — Это возможно? — спросил Хоук прямо, по-генеральски. — Возможно, — ответил Вариан. — Рискованно, но возможно. *** Альден нашёл Эйвена после совета, на холме, у могилы Финна, в темноте. — Нет, — сказал Альден. Эйвен не повернулся. — Нет, — повторил Альден, подошёл и встал рядом. — Ты не полетишь. — Альден... — Твоё сердце не выдержит. Полный боевой полёт через строй искажённых к кругу, удар по тридцатишестилучевой формации, в два раза мощнее той, что мы чистили. Это смертельная нагрузка. Ты это знаешь, Вариан это знает, все знают. — Вариан согласился. — Вариан не я. Вариан думает стратегически. Я думаю о тебе. — Альден. — Эйвен повернулся и посмотрел на него чёрными глазами, в которых серебро горело тихо и ровно. — Я должен. Это мой контур, моя формула, мой резонанс. Вариан сильнее, но формулу знаю я. Тень Песни — моя, она ключ. Её песнь — та же частота, что частота формации. Контррезонанс. Один удар в центр круга — и формация рассыпается. — Пусть Вариан... — Вариан не может. Тень Песни связана со мной кровью и тьмой. Она не будет петь для другого. Только для меня. Тишина. Ветер. Серебряный мох на могиле Финна светился в темноте. — Ты можешь умереть, — сказал Альден тихо, без крика и без слёз, голосом, который был страшнее любого крика. — Ты понимаешь? Не «можешь потерять сознание», не «можешь слечь на неделю». Умереть. Сердце остановится и не запустится. Как тогда, в ущелье, двенадцать минут. Только в этот раз не будет шамана, не будет Мирены с заклинанием, не будет двенадцати минут. Будет всё. — Я знаю, — сказал Эйвен. — И ты всё равно полетишь. — Да. — Почему? Эйвен помолчал и посмотрел на могилу, на серебряный мох, на камень, под которым лежал маленький светловолосый маг, который варил зелья и не умел ставить щиты. И встал. — Потому что Финн встал, — сказал он. — Между детьми и смертью. Он знал, что щит не выдержит. Знал, что умрёт. И встал. Потому что должен был. Потому что больше некому. — Эйвен... — Я единственный, кто может разрушить этот круг. С Тенью Песни, с моей формулой, с моим резонансом. Если не я, то кто? Если не сейчас, то когда? Каждый день искажённых больше, каждый день враг сильнее. Если мы не ударим завтра, через неделю будет поздно, через месяц армия не поможет, через год всё, что мы строили, рухнет. — Я не хочу мир без тебя, — сказал Альден. — Не хочу. Не могу. Не выдержу. — Тогда лети со мной. Рядом. Как всегда. Альден смотрел на него долго. Синие глаза в чёрные. Как в первый день. Как в последний. — Я полечу, — сказал он. — Рядом. Как всегда. И если ты упадёшь, я поймаю. Как ловил всегда. — Я знаю. — Обещай мне одно. — Что? — Что ты попытаешься вернуться. Не «сделаешь всё возможное», не «постараешься». Попытаешься. Изо всех сил, из последних, из тех, которых нет. Попытаешься вернуться. Ко мне. Эйвен протянул руку и коснулся браслета на запястье Альдена. Серебро к золоту, пульс к пульсу. — Обещаю, — сказал он. — Попытаюсь. *** Утро было холодным и серым. Горы в тумане, армия в строю. Две тысячи солдат рядами: стальные шлемы, копья, щиты. Триста белых магов среди них, парами с чёрными, в двойных отрядах. Сорок один чёрный маг — три группы, готовые к прикрытию. Триста пятьдесят гоблинских воинов, огромные и серые, с серебряным оружием. Хоук на коне, впереди. Ренард рядом. Лира во главе магического крыла. И пятеро на скале, над армией, с крыльями. Эйвен — чёрные, звёздные. Плащ Госпожи. Тень Песни на поясе, поющая не тихо, а громко, боевую песнь, от которой звенел воздух. Альден — золотые, сияющие. Мантия, белый шёлк с золотыми крыльями, развевалась на ветру. Вариан — тёмные, бездонные. Одна звезда на капюшоне плаща. Кейран — дымчатые, полупрозрачные, с ядром из обсидиана. Новые и от того ещё более грозные. Игрейн — серебристые, старые, потрёпанные тридцатью годами полётов, но крепкие, как она сама. — Тень Песни, — прошептал Эйвен, положив руку на меч. — Ты ждала тысячу лет. Для этого дня. Меч запел ответом, согласием, готовностью. — Полетели, — сказал Эйвен. *** Пятеро взмыли. Внизу армия двинулась: Хоук скомандовал, и строй пошёл вперёд в горный проход, к долине. Медленно, тяжело, неотвратимо. Вверху пятеро крылатых пронзили облака. Долина открылась внизу, как рана. Серая и мёртвая, заполненная от края до края чёрными точками. Искажённые, тысячи, стоящие строем и рядами, ожидающие. Три линии обороны, каменные стены, сторожевые башни. И в центре — круг. Огромный, двести шагов, тридцать шесть лучей, пульсирующих грязным пепельным светом. Чёрный маг в центре. Двенадцать белых фигур вокруг. Чаша. Алтарь. — Вниз, — сказал Эйвен. — Быстро, не останавливаясь. Пробиваемся к кругу. Вариан — левый фланг, Кейран — правый, Игрейн — сверху, прикрытие. Альден — со мной, к центру. Они рухнули вниз пятью молниями, и мир взорвался. Вариан прокатился по левому флангу бездонной тьмой, и сотни искажённых повалились. Кейран ударил справа дымчатыми крыльями, и правый фланг просел и рассыпался. Игрейн сверху сплела купольный щит, укрывая пятерых от стрел праха из сторожевых башен. Эйвен с Альденом шли в центре, прямо к кругу. Альден рубил мечом света, расчищая путь, Эйвен рубил Тенью Песни, и чёрный клинок пел, и каждый искажённый, которого касалось лезвие, падал не мёртвым, а освобождённым. Первая линия обороны прорвана. Вторая. Третья. Круг впереди. Сто шагов. Пятьдесят. Чёрный маг в центре поднял руки, и прах хлынул стеной из земли и воздуха, из самой долины, тёмная волна между ними и кругом. Альден ударил белой энергией, всей, что была. Золотой щит врезался в стену праха, и прах зашипел, закипел и отступил. — Давай! — крикнул Альден. — Я держу! Давай! *** Эйвен рванулся сквозь просвет, сквозь последние шаги к кругу, к центру, к алтарю. Тень Песни в его руке пела так громко, что камни звенели. Тысячелетняя песнь, контррезонанс, та самая частота, которая разрушает формации и гасит руны. Одно движение. Одно. Вся жизнь для одного движения. Эйвен вонзил Тень Песни в центр круга, в камень, в руны, в сердце формации. И отпустил всё. Свою тьму. Серебряную, звёздную, ту, что дала ему Госпожа в восемь лет. Ту, что текла по каналам, сжигая и даря. Ту, что горела в его глазах, на крыльях, в плаще. Всю до капли, через руки, в меч, в камень. Тень Песни приняла, впитала и запела. Оглушительно. Серебряная волна, чистая и ослепительная, хлынула из центра круга, как цунами, как рассвет, как тысяча лет ожидания, выплеснувшихся в одно мгновение. Тридцать шесть лучей погасли разом. Руны рассыпались серебряной пылью. Камень треснул от центра к краям, и из трещин полился серебряный свет, чистый и живой. Чаша лопнула, и прах внутри вспыхнул и исчез, как исчезает тьма, когда зажигают свет. Двенадцать белых магов рухнули, отрезанные от круга, как марионетки с обрезанными нитями. Пять тысяч искажённых разом замерли, и на долю мгновения в тысячах пар глаз вспыхнуло что-то живое. Потом они упали, тихо, как падают листья осенью, все разом, пять тысяч тел на землю. Не мёртвые, а спящие, освобождённые. Чёрный маг у алтаря растворился в прахе, в тени, в ничто. Вариан бросился за ним, но было поздно. Тень растаяла, горы сомкнулись. Ушёл. *** Тишина. После грохота, после песни, после пяти тысяч падающих тел — тишина. Тень Песни торчала из камня, вертикально, чёрный клинок по рукоять в центре разрушенного круга. Серебряные прожилки горели ровно и спокойно, как горят звёзды. Меч молчал. Впервые за тысячу лет не пел. Сделал то, для чего был создан. И молчал. А Эйвен лежал. На камне, на разрушенном круге, лицом вверх, с раскинутыми руками. Крыльев не было — они погасли в тот миг, когда последняя капля тьмы ушла из него в меч, растворились, как растворяется дым. Плащ Госпожи исчез, звёздная ткань истаяла, и на камне лежал просто мальчик, бледный, в чёрном бархате, без серебра и без звёзд. С открытыми чёрными пустыми глазами. Не дышал. Не двигался. Не жил. Альден почувствовал. Серебряный браслет на его запястье, сплетённый из энергии Эйвена в тот последний день перед расставанием. С тех пор, два года, браслет пульсировал. Альден слышал каждый удар, каждую паузу, каждый сбой. Днём и ночью. Спящий и бодрствующий. Всегда. Сейчас браслет замер. Стал мёртвым, ледяным. Как камень, как металл, как вещь — обычная вещь без пульса, без тепла, без жизни. Альден закричал. Не словами, а звуком, тем звуком, который издаёт человек, у которого вырвали сердце из груди. Он бросился с неба, сложив крылья и падая, не думая о скорости, о высоте, о камне внизу. Раскрыл крылья в последний момент и рухнул рядом с Эйвеном. На колени, на камень, на руины круга. — Эйвен. Эйвен. Эйвен. Он подхватил его обеими руками и прижал к себе. Голову Эйвена к своей груди. Но на этот раз недостаточно: слушать нечего. Сердце Эйвена молчало полностью и абсолютно. И Альден сделал то, чего не делал никогда. Он наклонился, взял лицо Эйвена обеими руками и прижался губами к его губам. Не поцелуй. Дыхание. Жизнь. Воздух из своих лёгких в его. Как дышат за утопающего, как дышат за того, кто перестал. И одновременно — золотая энергия. Тончайшая золотая нить от его сердца через браслет, через руки, через губы к сердцу Эйвена. Нашёл его в тишине, в пустоте, в темноте: изорванное шрамами, покрытое трещинами, забывшее, как биться. Нашёл и обвил золотой нитью, осторожно и нежно. И сжал — мягко, как сжимается рука, баюкающая птенца. Бейся. Тишина. Бейся. Ничего. Пожалуйста. Бейся. Ради меня. Ради Мирены. Ради всех. Пожалуйста. Вдох в его губы. Сжатие его сердца. Вдох. Сжатие. Вдох. Сжатие. Вариан стоял рядом и не вмешивался. Его лицо впервые было не холодным и не безупречным, а человеческим. Кейран на коленях рядом, молчаливый, и его тяжёлая тёплая тьма обвила их обоих, согревая. Игрейн стояла и не дышала. Час. Альден не отрывался. Губы к губам, руки на сердце, золотая нить пульсирующая и живая — последняя связь. Он чувствовал: Эйвен был здесь. Не ушёл, не умер. Где-то в темноте, в тишине, между ударами — он был. Его тьма, серебряная, еле заметная, ещё теплилась, как угольёк в потухшем костре, как искра в золе. Ты здесь. Я чувствую. Ты ещё здесь. Не уходи. Вдох. Сжатие. Вдох. Сжатие. У Альдена темнело в глазах. Его собственная энергия уходила в Эйвена, в его сердце, в его лёгкие. Золотой свет тускнел, крылья потухли, мантия — белый шёлк — была мокрой от пота и слёз. Его руки дрожали, тело качалось, зрение плыло, мир темнел по краям, и только лицо Эйвена — бледное, холодное, близкое — оставалось в фокусе. Не отпущу. Ни за что. Никогда. Два часа. Вариан шагнул вперёд. — Альден, — сказал он. — Ты убьёшь себя. — Не отпущу. — Ты умрёшь рядом с ним. — Значит, умру. Вариан замолчал и посмотрел на Альдена, на восемнадцатилетнего юношу с золотыми волосами, с губами, прижатыми к губам его племянника, с руками, сжимающими чужое сердце, с глазами, в которых не было ничего, кроме одного: не отпущу. Повернулся к Игрейн. — Он не выдержит, — сказал Вариан. — Ему нужна поддержка. Белая энергия. Мы не можем. Игрейн не сказала ни слова. Опустилась на колени рядом с Альденом, положила руку ему на спину и влила свою энергию — белую, тёплую, ту, что тридцать лет несла через бои и полёты. Осторожно, чтобы поддержать, чтобы дать ещё час, столько, сколько нужно. — Продолжай, — тихо сказала она. — Я держу тебя. Кейран положил руку с другой стороны — не вливая тьму, а просто держа, как держит каменная стена того, кто к ней прислонился. Не энергия, а присутствие. Подпорка. Якорь. Четыре часа. Альден держал, с силой Игрейн в жилах и тяжестью Кейрана рядом, которые не давали ему упасть. Губы к губам. Сердце к сердцу. Золотая нить. Вдох. Сжатие. Вдох. Сжатие. Эйвен. Пожалуйста. Вернись. Я здесь. Я жду. Я не отпущу. Вернись. *** Темнота. Не чёрная, не пустая. Тёплая и мягкая, как бархат, как ночь без ветра, как дом. Эйвен лежал и не чувствовал тела. Не чувствовал боли, не чувствовал сердца — ни ударов, ни пауз, ни шрамов. Ничего. Только тепло, только покой, только тишина, в которой хотелось остаться. Его голова лежала на чьих-то коленях. Мягких, прохладных, знакомых. Пальцы, тонкие и нежные, пахнущие ночью и звёздами, перебирали его волосы. Медленно и ласково. Касались бусин, одной за другой, и каждая бусина отзывалась тихим звоном. Касались прядей, чёрных и спутанных, и расправляли, как расправляет мать волосы уснувшего ребёнка. Эйвен открыл глаза. Над ним лицо. Прекрасное, нечеловеческое. С глазами чёрными и бездонными, в которых плескалась вся тьма мира. Но сегодня в этих глазах было ещё что-то: нежность, грусть и ожидание. Чёрная Госпожа. Она сидела в траве, в ночном поле, под звёздным небом, как тогда, как всегда. Серебряное платье разложено вокруг, как озеро лунного света. Его голова на Её коленях, Её пальцы в его волосах. — Госпожа, — прошептал Эйвен далёким слабым голосом, как эхо. — Тише, — сказала Она. — Не шевелись. У тебя нет сил. Правда. У него не было сил. Совсем. Ни пошевелить рукой, ни повернуть голову, ни моргнуть. Только лежать, слушать и чувствовать Её пальцы в волосах, Её колени — прохладные и мягкие, Её присутствие — бесконечное, как ночь. — Я умер? — спросил он. — Почти, — ответила Она. — Ты между. Между ударами. Между одним вдохом и следующим. Между здесь и там. — Здесь хорошо, — прошептал Эйвен. — Не больно. Тихо. — Да, — сказала Она нежно и печально. — Здесь не больно. Здесь никогда не больно. Здесь покой, отдых, тишина. Всё, чего у тебя никогда не было. Её пальцы коснулись его виска, провели по скуле, по щеке. Нежно. Как касается лунный свет. — Но, — сказала Она, — твой золотой принц очень настойчив. И Эйвен услышал. Сквозь тишину, сквозь покой, сквозь бархатную темноту — далёкое, как звук из-под воды. Дыхание. Чужое, тёплое, касающееся его губ. И сжатие. В груди. Мягкое. Ритмичное. Тук. Тук. Тук. Кто-то снаружи, за пределами этого поля, за пределами этой ночи, держал его сердце и сжимал и не отпускал. — Он не оставит тебя, — сказала Госпожа. И в Её голосе, тёмном и бесконечном, прозвучало что-то. Не ревность и не гнев, а удивление. Тихое древнее удивление существа, которое видело тысячелетия и думало, что всё уже видело. — Четыре часа. Он держит тебя четыре часа. Дышит за тебя, заставляет твоё сердце биться. Его собственная сила уходит, он слабеет, падает. И не отпускает. Её пальцы остановились в его волосах. — Решай, Эйвен. Или возвращайся. Или он умрёт рядом с тобой. Потому что он не остановится. Но знай: если вы оба уйдёте, вас разделит то, что при жизни соединяло. Ты придёшь ко мне, на это поле, под эти звёзды. А он уйдёт к своей Госпоже, к своему свету. Вы принадлежите разным богиням, мой мальчик. Разным мирам. И после смерти браслеты замолчат навсегда. Даже любовь не пройдёт через эту границу. Эйвен лежал и слушал. Далёкое дыхание, тёплое, рваное и отчаянное, касалось его губ. Далёкое сжатие, нежное и упрямое, не отпускало его сердце. Альден. Разные богини. Разные миры. После смерти — не вместе. Никогда. Холод от этой мысли был хуже любого праха. — Я должен вернуться, — сказал Эйвен тихо и еле слышно, но твёрдо. — Он любит меня. Я обещал не оставлять его. И если после смерти мы будем разделены навсегда, тогда каждый день, который мы можем прожить рядом, стоит больше, чем вечность без боли. Каждый день, Госпожа. Каждый удар сердца. Пока я могу, пока есть хоть один удар, я буду рядом с ним. Потому что потом — будет поздно. Навсегда поздно. Госпожа смотрела на него сверху вниз. Чёрные глаза, бездонные, в которых плескались звёзды. — Он очень самоуверен, — сказала Она тихо, с тенью улыбки, не холодной и не насмешливой, а другой. — Считает, что любит тебя больше, чем я. — Он очень хороший, — прошептал Эйвен. — Самый лучший человек, которого я знаю. Он держал меня, когда я падал. Каждый раз, с двенадцати лет. Он плакал дважды в жизни, и оба раза из-за меня. Он лежал рядом и заставлял моё сердце биться своим ритмом. И сейчас он сидит на камне и дышит за меня, и его собственное сердце останавливается, а он не отпускает. Он очень хороший. И я люблю его. Тишина. Звёзды. Трава. — Больше, чем меня? — спросила Госпожа. И в Её голосе, в этом вопросе, было всё. Тысячелетия одиночества. Богиня, чьих детей боялись, чью тьму проклинали, чьё имя произносили шёпотом. И мальчик. Единственный мальчик, который посмотрел в Её глаза в восемь лет и не отвернулся. Который носил Её плащ. Который говорил «я люблю её» — и не врал. Эйвен собрал все силы, которых не было, и улыбнулся. Слабо и еле заметно, тенью улыбки на бескровных губах. — Нет, — сказал он. — Не больше. Но по-другому. Тебя я люблю как ночь, как звёзды, как тьму, которая течёт в моих жилах. Ты часть меня с восьми лет и навсегда. Ты дала мне всё: силу, крылья, плащ, меч, смысл. Ты моя Госпожа. Моя тьма. Моя мать, которой у меня не было. Её рука дрогнула в его волосах. Еле заметно. — А его я люблю как свет, — продолжил Эйвен. — Как утро, как тепло, когда приходишь с холода. Он не часть меня, он рядом со мной. Другой, отдельный. Золотой, когда я серебряный. Тёплый, когда я холодный. Живой, когда я... — он замолчал, — когда я здесь. И если после смерти мы окажемся в разных мирах, если я буду на твоём поле, а он — в золотом рассвете своей Госпожи, и мы никогда больше не увидим друг друга — тогда мне нужно вернуться. Сейчас. Пока ещё можно быть рядом. Пока ещё можно слышать его сердце. — Позволь мне вернуться, — прошептал Эйвен. — Пожалуйста. Это ненадолго. Я всё равно приду к тебе. Ты знаешь. Десять лет, может, меньше. Я приду на это поле, под эти звёзды, лягу на твои колени и останусь навсегда. Но не сегодня и не сейчас. Пожалуйста, позволь мне ещё немного. Ещё несколько рассветов. Ещё несколько ударов сердца. Ещё побыть с ним, с ними, с теми, кого люблю по-другому. Потому что потом мы будем разделены. И я хочу забрать с собой столько тепла, сколько смогу унести. Госпожа молчала долго. Её пальцы в его волосах снова двигались, медленно и нежно, перебирая бусины, одну за другой. Потом наклонилась, и Её глаза, чёрные и полные звёзд, смотрели в его. — Ты вернёшься ко мне, — сказала Она. Не вопрос. Утверждение. Обещание. — Вернусь, — прошептал Эйвен. — Клянусь. — Не клянись, — сказала Она и улыбнулась. Той улыбкой, которую он видел однажды, давно, в первый раз, когда ему было восемь и тьма впервые коснулась его, и он открыл глаза и увидел Её. Она улыбалась тогда так же: нежно и печально, как улыбается тот, кто дарит что-то прекрасное и знает, что однажды заберёт обратно. — Не клянись. Просто живи. Каждый день, каждый рассвет, каждый удар того сердца, которое твой золотой принц сейчас держит в своих руках. Живи ярко, до конца, без остатка. Как звезда. Она коснулась его лба губами. Холодное, серебряное, нежное касание, как прикосновение ночного ветра. — А когда придёт время, я буду ждать. Здесь. На этом поле. Под этими звёздами. С тёплыми коленями и временем для твоих волос. И ты ляжешь и уснёшь. И больше не будет больно. Никогда. — Госпожа... — Иди, — сказала Она. — Иди, мой мальчик. Твой золотой принц плачет, а я не люблю, когда он плачет. У него некрасивое лицо, когда он плачет. Эйвен засмеялся тихо и слабо, сквозь слёзы. — У него красивое лицо, — прошептал он. — Всегда. — Иди, — повторила Она. — И передай ему: я не отберу тебя. Пока не отберу. Пусть не боится. Пусть держит. Сколько сможет. Её руки убрали его голову с колен, мягко и осторожно, положили на траву, тёплую и живую. И мир начал светлеть. Звёзды таяли, трава растворялась, тепло уходило, сменяясь другим теплом — человеческим, живым и горячим. Руки — не Её, другие — обнимающие и сжимающие. Губы на его губах, тёплые, мокрые, солёные от слёз. Дыхание, рваное и отчаянное. И сердце. Тук. Один удар. Его собственный. Хрупкий, неуверенный. Тук... тук... Ритм. Найденный. Возвращённый. Тук-тук-тук. Эйвен вернулся. На камень. На руины круга. В руки Альдена. В мир, где больно, и холодно, и сердце бьётся неровно, и шрамы не заживают. В мир, где его любят. По-другому. И где каждый день рядом — дороже вечности порознь.