Глава 92. Пробуждение

Грудь под его руками шевельнулась. Альден замер. Не дыша и не шевелясь. Его ладони на груди Эйвена почувствовали движение, крохотное, едва различимое: подъём. Вдох. Сам. Он дышит сам. И под ладонями — удар. Слабый и неуверенный, как стук в дверь, тихий робкий стук того, кто не уверен, что ему откроют. Тук. Потом ещё. Тук... тук... Неровно, с паузами, с запинками. Но сам. Без золотой нити, без сжатия, без помощи. Сам. Серебряный браслет на запястье Альдена потеплел. Из ледяного стал тёплым, из мёртвого — живым. Слабый пульс побежал по серебру. Альден обнял его крепко, так крепко, что рёбра заныли, его собственные рёбра, потому что четыре часа на коленях, на камне, согнувшись, не проходят бесследно. Прижал к себе, лицо Эйвена к своей шее, руки вокруг его тела. — Живой, — прошептал он. — Живой. Живой. Потом мир покачнулся. Край зрения потемнел, звуки отдалились, и Альден подумал отстранённо, как думают о чём-то далёком и неважном: а, вот и я. И упал. Рядом с Эйвеном, не отпуская. Руки, обнимающие, не разжались даже в беспамятстве, даже в темноте. Они лежали на камне, на руинах круга, двое, переплетённые, как два корня одного дерева. Оба живые, оба без сознания. Вариан подошёл, посмотрел и проверил пульс у одного, потом у другого. Кивнул. — Неси, — сказал он Кейрану. — Обоих. Не разделяя. Не разжимая рук. Кейран бережно поднял их обоих на руки. Дымчатые крылья за его спиной подрагивали от напряжения, но он шёл ровно, не спотыкаясь, прижимая к себе два невесомых тела — чёрное и золотое, переплетённые, неразделимые. *** Когда Альден очнулся, было тепло. Мягкое тепло. Под спиной шкуры. Над ним ткань палатки. Свет неяркий, мягкий, дневной. И в его руках — Эйвен. Лежал щекой к его груди, как лежал всегда, когда сердце сбивалось, когда мир рушился, когда нужно было слушать чужой ритм и вспоминать свой. Бледный — нет, не бледный, а белый. Как бумага, как снег, как то, из чего ушло всё, кроме жизни. Бескровные губы, тени под глазами. Спутанные волосы с бусинами, разметавшиеся по шкурам. Он дышал. Грудь поднималась, опускалась, поднималась. Ровно, медленно. И сердце Альден чувствовал через браслет: оно билось слабо и неуверенно, с паузами, но билось. Альден не шевелился. Лежал и смотрел на бледное лицо, на закрытые глаза, на губы, которые четыре часа назад — или день назад? два дня? — были мёртвыми, холодными и синими. И к которым он прижимался своими, и дышал за него, вместо него. Его рука медленно и осторожно поднялась и коснулась щеки Эйвена, живой, тёплой. Пальцы провели по скуле, по виску, по волосам — чёрным и спутанным, с бусинами. Бусины, маленькие и серебряные, подаренные гоблинскими детьми, все были на месте, ни одна не потерялась. — Эйвен, — прошептал Альден тихо. Не для того, чтобы разбудить, а для того, чтобы произнести. Чтобы услышать имя, живое имя, имя человека, который здесь, который дышит, который с ним. Пальцы нашли золотой браслет на запястье Эйвена, тёплый и пульсирующий. Ты здесь. Ты живой. У меня получилось. Я не потерял тебя. Он не верил. Не мог поверить. Лежал, касался, слушал, чувствовал — и не мог поверить, что это не сон, что бледное лицо на его груди настоящее, что дыхание, тёплое, щекочущее кожу, настоящее, что сердце, бьющееся через браслет, настоящее. *** Полог палатки откинулся, вошла Мирена. Рыжие волосы собраны в косу, грязную и растрёпанную. Зелёные глаза усталые, с красными прожилками. Лицо осунувшееся, постаревшее за эти дни на годы. Она посмотрела на Альдена, на его открытые синие глаза. — Ну наконец-то, — сказала она. — Хоть один из вас очнулся. — Мирена, сколько я... — Полтора дня. Оба, без сознания, рядом. — Она присела у края шкур. — Давай ты поешь и поможешь мне накормить Эйвена. Она протянула ему глиняную миску с чем-то густым, тёплым, пахнущим мясом и травами. Крепкий бульон, которым кормят тяжелобольных. — Мирена, я не могу его отпустить. — И не надо. Я подержу. Ни на секунду не отпущу, буду следить. Ешь. Альден посмотрел на миску, на Мирену, на Эйвена — бледного, белого, невесомого в его руках. — Ешь, — повторила Мирена голосом, который не принимал возражений. Голосом старшей сестры, голосом ведьмы, которая вытаскивала людей с того света слишком много раз, чтобы тратить время на уговоры. Альден осторожно и медленно, стараясь не потревожить, переложил голову Эйвена с груди на шкуры. Рядом, так, чтобы касаться, чувствовать, чтобы ни на сантиметр. Мирена села рядом с Эйвеном и обняла его мягко и привычно, как обнимала сотни раз. Его голова на её плече, её рука на его лбу. — Ешь, — сказала она. — Он никуда не денется. Альден взял миску. Руки дрожали, первая ложка прошла мимо рта, по подбородку. Вторая попала, и бульон, горячий, солёный, потёк по горлу, и Альден понял, как он голоден. Как его тело, отдавшее всё, вливавшее энергию четыре часа без перерыва, требовало, кричало, умоляло. Он ел жадно и быстро, как ел, может быть, в детстве, когда прибегал с тренировки голодный и Геррик ставил перед ним тарелку. — Что у нас происходит? — спросил он между ложками. — Тебя это пока не должно волновать, — сказала Мирена. — У тебя всё равно нет сил. Ешь. — Мирена... — Ешь. Потом, всё потом. — Она помолчала и посмотрела на него зелёными глазами, в которых было всё: усталость, нежность, страх, облегчение. — Ты знаешь, как тяжело было ухаживать за вами обоими, не имея возможности вас разделить? Вы лежали переплетённые, как два узла верёвки. Кейран принёс вас обоих и положил на шкуры. Я попыталась разнять ваши руки, чтобы осмотреть, чтобы дать зелье, чтобы хоть что-то сделать. Не смогла. Ты держал его даже без сознания. Мёртвой хваткой. Пальцы не разжимались. — Прости... — Не вздумай извиняться. — Мирена обняла Эйвена крепче и поправила прядь, упавшую на глаз. — Я в итоге просто работала вокруг ваших рук. Зелье через край рта, осторожно. Пульс через браслет. Каналы на ощупь, сквозь вашу железную хватку. Полтора дня. Два раза он переставал дышать. Оба раза я думала — всё. Оба раза твой браслет вспыхивал, и его сердце возвращалось. Как будто ты даже без сознания не отпускал. Альден замер с ложкой у рта. — Спасибо тебе, — сказал он тихо. — Не благодари. Ешь, — сказала Мирена, но её голос дрогнул на секунду. — Вы всех спасли. Пять тысяч искажённых, все на земле. Живые. Просыпаются медленно, как после долгого сна. Гоблины с серебряными глазами. Шаманы работают с ними день и ночь. Круг разрушен, формация мертва, армия контролирует долину. Она помолчала. — А потом вы страшно всех напугали. Вариан стоял над вами, и его лицо... Я никогда не видела у Вариана такого лица. Кейран нёс вас на руках и плакал. Кейран. Плакал. Игрейн сказала одно слово, которое я не повторю, но суть — она думала, что вы оба мертвы. Хоук прислал своего лучшего целителя. Целитель посмотрел и сказал: «Я ничего не могу. Они за пределами медицины. Если очнутся — чудо.» — Чудо, — повторил Альден. — Ты сделал невозможное, — сказала Мирена и посмотрела на него зелёными серьёзными глазами, без тени обычной насмешливости. — Спас этого сумасшедшего чёрного мага. Четыре часа дышал за него, сжимал его сердце, отдавал свою жизнь по капле и по удару. Финн бы не смог. Никто бы не смог. Только ты. — Но почему он не приходит в себя? — Альден посмотрел на Эйвена, на белое лицо, на закрытые глаза, на губы, всё ещё бескровные. — Он придёт в себя, когда будет готов, — тихо сказала Мирена. — Его тело пустое. Он отдал всё, всю тьму до капли, через меч в формацию. Вариан сказал, ни один маг в истории не отдавал всё. Всегда остаётся капля, искра. Эйвен отдал полностью. Его каналы пусты, тьма нулевая. Он сейчас обычный человек, без магии, без силы. Просто мальчик с больным сердцем. И ему нужно время, чтобы тьма вернулась, чтобы каналы наполнились, чтобы он снова стал собой. — Сколько? — Не знаю. Дни, недели, может, больше. *** Альден доел, поставил миску и вытер рот. — Дай мне его, — сказал он, протягивая руки. Мирена передала осторожно. Голову с плеча на руки Альдена. Тело невесомое, худое и лёгкое, в его объятия. Альден устроил Эйвена на коленях, голову на сгибе локтя, как держат младенцев, как держат самое важное. Мирена достала второй пузырёк, маленький, с тонким носиком. Бульон разбавленный, жидкий, процеженный. — По капле, — сказала она. — Осторожно, на нижнюю губу. Он глотает рефлекторно. Медленно и терпеливо. Альден взял пузырёк и поднёс к губам Эйвена. Капля, золотистая и тёплая, легла на бескровную губу, и Эйвен глотнул. — Хорошо, — прошептала Мирена. — Ещё одну. Альден кормил. Каплю за каплей. Медленно и терпеливо. Как самое важное дело в своей жизни. Потому что оно и было. Каждая капля на губы. Каждый глоток — маленькая победа. Каждое движение горла — доказательство: живой, здесь, со мной. Мирена сидела рядом и смотрела, и впервые за дни её лицо смягчилось. Не улыбка и не радость, а что-то тише. Что-то, что бывает, когда самое страшное позади и можно наконец выдохнуть. — Ты хороший, Альден, — сказала она тихо. — Эйвен всегда говорил, что ты лучший человек на свете. Я не верила, думала, преувеличивает, как всегда. Теперь верю. Альден не ответил. Кормил, каплю за каплей. Его свободная рука лежала на груди Эйвена, там, где сердце, и чувствовала удар, удар, удар, слабый и неровный, с паузами. За стенами палатки — армия, гоблины, долина. Война, которая ещё не кончилась, враг, который сбежал, мир, который нужно восстанавливать. Всё это потом. Сейчас — капля бульона на бледные губы и тихое движение горла. Живой.