Глава 93. Ожидание

Зима вступала в свои права. В горах это происходило не постепенно, как на равнине, а сразу, решительно и бесповоротно, как приказ, который не обсуждают. Утром небо было серым, к полудню свинцовым, а к вечеру первого дня после битвы повалил снег, густой и тяжёлый, засыпавший долину, руины круга, каменные ниши с мёртвыми белым безразличным покрывалом. Хоук принял решение быстро, как принимал все решения: армия отходит. Две тысячи солдат, триста белых магов, обозы, лошади — всё это нужно было вывести через перевалы, пока снег не завалил тропы. Ещё неделя промедления, и горы закроются до весны, и две тысячи человек окажутся в ловушке без припасов и без укрытий, в долине, где даже камень мёртв. — Оставляю вам припасы на месяц, — сказал Хоук Альдену в палатке, глядя на бледное лицо Эйвена, лежавшего на шкурах. — Всё, что можем выделить. Целитель Грейн останется с вами. Гонцы будут ходить раз в неделю, пока тропа открыта. — Благодарю, генерал. — Не благодарите. — Хоук помолчал, и его каменное лицо стало на мгновение почти человеческим. — Лорд Тенвальд спас пять тысяч жизней. Корона этого не забудет. Ни корона, ни я. И армия ушла. Колонна растянулась по горной тропе и медленно, тяжело, как раненый зверь, двинулась на юг, к теплу, к равнинам, к домам. *** Остались немногие. Отряд Альдена — Ренард, Лира, Бран, тройка. Вариан, молчаливый и неутомимый. Кейран — с гоблинами, с шаманами, с контуром. Мирена — с зельями, с травами, с зелёной искрой в ладонях. Рован — появлявшийся и исчезавший, как тень, приносивший новости откуда-то из-за перевалов. И несколько чёрных магов из тех, кто решил остаться: Элара, Гален, Торн. Небольшой лагерь вырос у подножия восточной скалы, защищённой от ветра. Две палатки, навес для лошадей, костёр, который Кейран поддерживал своей тьмой и который не гас ни в метель, ни в ночь. Гоблины помогали: приносили тёплые шкуры — тяжёлые, мохнатые, пахнущие горным зверем, но невероятно тёплые. Носили еду из своих запасов: вяленое мясо, горные коренья, серебряные грибы, которые росли в темноте пещер и были питательнее любой каши. Молодой шаман, принявший посох старого, приходил каждый вечер, садился у палатки Эйвена и молча сидел, час или два, и его серебряная тьма, тёплая и тихая, обвивала палатку, как обвивает старое дерево корни: не исцеляя, но охраняя. Все ждали. *** Дни тянулись, медленные, тихие и одинаковые, как бусины на нитке — одна за другой, серебряные, круглые, похожие. Альден не считал их. Не было смысла. Был ритм, простой и неизменный, ставший его жизнью. Утро: проснуться с Эйвеном в руках. Проверить пульс — пальцами на шее, губами на виске, серебряным браслетом на запястье. Послушать дыхание, ровное и тихое, как дышат спящие дети. Убедиться: жив, здесь, тёплый. Каждое утро одно и то же. И каждое утро как первое. Потом кормление. Бульон по капле, через пузырёк с тонким носиком. На нижнюю губу. Ждать глотка. Ещё каплю. Ждать. Ещё. Пузырёк растягивался на четверть часа, иногда на полчаса. Эйвен глотал медленно, рефлекторно, не просыпаясь. Иногда морщился, иногда поворачивал голову, как капризный ребёнок, отказывающийся от ложки. Тогда Альден ждал и начинал снова. — Терпение, — говорила Мирена, когда заходила менять зелья. — Организм берёт, сколько может. Не больше. Потом обтирание. Тёплая вода, нагретая на Кейрановом костре, мягкая ткань. Альден осторожно и бережно протирал лицо, шею, руки. Каждый палец отдельно, каждую ладонь. Запястья — с браслетом и без. Грудь, худую, с рёбрами, которые проступали всё отчётливее. Спину, с позвонками, которые Альден мог пересчитать на ощупь. Он делал это молча и сосредоточенно, с той же точностью, с которой чистил меч или проверял формацию. Потому что это и было его формацией, его боевой задачей, единственной, которая имела значение. Переодевание — чистая мягкая рубашка. Каждый раз мучение: поднять невесомое тело, продеть руки, не потревожить К третьему дню Альден научился, к пятому делал за минуту, не глядя, на ощупь. Потом зелья. Красное, по рецепту Финна. Мирена варила каждый день свежее, знала рецепт наизусть: каждый ингредиент, каждую пропорцию, каждое движение. Помешать трижды по часовой, дать настояться двенадцать ударов сердца, добавить серебряный мох. Финн объяснил ей давно, в лаборатории, куда они запирались на часы. Тогда это казалось просто интересным. Теперь спасало жизнь. Каждые четыре часа. Красное зелье. Не забудет? Не забуду, Финн. Зелье в губы Эйвена, по капле, как бульон. Горьковатое, с привкусом серебряного мха. Эйвен морщился сильнее, чем от бульона, но глотал. *** А потом — часы. Долгие тихие часы, когда Альден просто лежал с Эйвеном в обнимку, на шкурах, в палатке, в полумраке, и за стенами палатки тихо сыпал снег. Он обнаружил это на второй день. Случайно. Отлучился ненадолго, на десять минут, выйти, умыться, размять затёкшие ноги. Мирена осталась с Эйвеном. Когда он вернулся, Мирена была бледной, и на её лице стоял страх. — Сердце сбилось, — сказала она. — Как только ты вышел. Ровный ритм, и вдруг пауза, длинная, потом сбой, ещё пауза. Я дала зелье, не помогло. Потом ты вошёл, взял его, и выровнялось. Мгновенно. — Мгновенно? — Мгновенно. Как будто его сердце бьётся только рядом с тобой. Они проверили на следующий день. Альден положил Эйвена на шкуры и отошёл на три шага. Мирена считала пульс. Десять секунд, двадцать, тридцать — пульс начал замедляться. Минута — пауза, длинная и страшная, от которой Мирена вскинула голову. Альден вернулся, обнял, и пульс выровнялся мгновенно. — Браслет, — сказал Вариан, пришедший проверить и стоявший у входа с лицом, на котором холодность боролась с чем-то, что он никогда не показывал. — Четыре часа Альден держал его сердце своей энергией через браслет. Кровная связь, глубочайший резонанс. Сердце Эйвена привыкло, настроилось на ритм Альдена. Без него теряет такт. Как метроном без маятника. — Надолго? — спросил Альден. — Пока тьма не вернётся. Пока каналы не наполнятся. Пока его собственная энергия не станет достаточной, чтобы держать ритм самостоятельно. До тех пор ты — его метроном. И Альден остался. *** Он почти не выходил из палатки. Спал с Эйвеном в объятиях. Ел, держа его одной рукой. Читал донесения, которые приносил Ренард, кладя у входа тихо, чтобы не тревожить, и перелистывал страницы свободной рукой. Снег за стенами палатки сыпал день за днём, укрывая лагерь белым покрывалом, и гоблинские шкуры, тяжёлые и мохнатые, сохраняли тепло лучше любого камина. Мирена приходила трижды в день. С зельями, с бульоном, с травами, которые она клала Эйвену под подушку, потому что ведьмовская магия не лечит, но помогает, даёт силу расти, как даёт солнце силу семени. Она садилась рядом, проверяла пульс, каналы, зрачки и записывала в блокнот, в тот самый блокнот Финна, который нашла в его сумке, с мелким точным почерком и формулами на полях. Она писала рядом с его записями, своим почерком, крупнее и с наклоном. Как продолжение. Как разговор, который не прервётся. — Каналы наполняются, — говорила она. — Медленно. Как колодец после засухи. По капле. Но наполняются. — Сколько? — Не знаю, Альден. Дни. Может, недели. — Я никуда не тороплюсь. — Знаю. Вариан приходил раз в день. Молча. Садился у входа, проверял тьмой, своей, глубокой, состояние каналов Эйвена. Кивал. Или не кивал. Иногда говорил: — Лучше. На полпроцента. И уходил. Но однажды задержался. Стоял и смотрел на Альдена, держащего Эйвена, на их переплетённые руки, на браслеты, пульсирующие одним ритмом. — Ты спасаешь его, — сказал Вариан тихо. — Каждую минуту. Каждым ударом своего сердца. Ты знаешь? — Знаю. — Ты истощён. Твоя энергия на пределе. Ты отдаёшь ему постоянно, через браслет, просто лёжа рядом. — Знаю. — Мог бы восстановиться за два дня, если бы отошёл. — Нет, — сказал Альден. Вариан кивнул, как будто ждал именно этого ответа. — Тогда ешь больше, — сказал он. — И спи. Ты его источник. Если ты упадёшь, он упадёт. И вышел в снег, в белую тишину, которая обступала лагерь со всех сторон. *** Ночи были самыми тихими. Снег засыпал палатку мягкими ровными хлопьями, и мир за её стенами замолкал полностью, как замолкает, когда землю укутывают белым. Ни ветра, ни голосов, ни шагов. Только костёр потрескивал где-то рядом, и изредка доносился далёкий рокот гоблинского голоса — кто-то из шаманов пел ночную песнь над серебряными деревьями. Альден лежал, Эйвен в его руках. Дыхание синхронное и тихое. Два сердца, бьющиеся в одном ритме. И Альден шептал. Не для того, чтобы Эйвен слышал. Может, слышал. Может, нет. Не важно. Шептал, потому что слова нужно было сказать, потому что тишина была слишком тяжёлой, потому что если не говорить — можно сойти с ума от белого безмолвия и ожидания. — Помнишь первый курс, — шептал он. — Помнишь, как мастер оружия поставил нас в пару на мечах. Ты не хотел уступать мне, зазнайке, бил и бил, хотя бледнел с каждым ударом, а потом рухнул. Просто рухнул, и я подхватил тебя, и ты был такой лёгкий, и пульса не было. И я испугался так, как не пугался никогда в жизни. Стоял в коридоре лазарета и не мог уйти. И не понимал почему. Тишина. Дыхание. — А потом была драка из-за Финна, и наказание, и поединок на мётлах в библиотеке. И ты начал задыхаться, и я принёс воды и сказал: ты же не можешь драться, зачем лезешь. А ты сказал: потому что ты меня бесишь. И отказался уходить, и мы убрали бардак вместе. Первый вечер, когда я сделал что-то для другого не потому, что должен был, а потому, что захотел. Тишина. Снег за стенами. — А потом та ночь. Ты сидел на ступенях, в студёную ночь, на ледяном камне, и плакал беззвучно. Не от горя, от холода. И я создал вокруг тебя тепловой контур, плевать на правила, плевать на наказание. Не мог смотреть, как мой друг мучается, и ничего не делать. И нас привели на суд наставников, и мастер-чёрный маг снял свою мантию и набросил тебе на плечи, и сказал: «Возьми, маленький чёрный маг, с ней не будешь мёрзнуть.» И нам дали двести свитков на двоих, и мы переписывали их вместе, по вечерам, в библиотеке. И ты засыпал над свитком, и я накрывал тебя той мантией. И ты улыбался во сне. Тишина. Серебро и золото. — Я люблю тебя, — шептал Альден. — Слышишь? Как тогда. Как всегда. Я очень скучаю. По твоему голосу, по твоей улыбке. По тому, как ты споришь с Варианом. По тому, как ты смеёшься — тихо, как будто боишься расплескать. По тому, как ты смотришь на звёзды — снизу вверх, как на друзей. По всему. По тебе. Я очень скучаю. Браслет пульсировал ровно и тепло. — Возвращайся, — шептал Альден. — Когда будешь готов. Я жду. Я здесь. Я никуда не уйду. Возвращайся. И засыпал с губами у его виска, с руками вокруг его тела, с сердцем, бьющимся за двоих. А снаружи мир продолжался. Снег покрывал горы белым молчанием. Гоблины исцелялись и возвращались. Чёрные маги держали контур. Мирена варила зелья. Шаман пел ночные песни. Ренард чистил мечи на холоде и не жаловался. Лира грела руки над Кейрановым костром. Бран кормил всех, потому что Бран всегда кормил всех. Мир жил. Мир ждал. А в палатке, под тяжёлыми гоблинскими шкурами, в тепле, спрятанном от зимы и от смерти, было тихо. И два сердца бились в одном ритме.