Глава 94. Возвращение

На девятнадцатый день Эйвен открыл глаза. Без предупреждения, без вздоха, без стона. Просто веки дрогнули и поднялись, и из-под них — чёрные, мутные и потерянные глаза, как у человека, который долго плыл под водой и наконец вынырнул и не понимает, где берег. Альден не спал. Лежал с открытыми глазами, как лежал каждую ночь, слушая дыхание и считая удары через браслет. Привычка, ритуал, молитва. И увидел. Чёрные глаза, открытые, живые, смотрящие на него. Мутные, но смотрящие, видящие. Альден замер. Всё его тело замерло, сердце пропустило удар, дыхание остановилось, мир остановился. Смотрит. Он смотрит. Он видит. Он здесь. Эйвен моргнул медленно, как моргают после долгого сна, веки тяжёлые, глаза расфокусированные, но открытые. Его губы, бескровные и потрескавшиеся, шевельнулись, попытались сложиться в слово и не сложились. Попытались снова. — А... Хрип. Не голос, а тень голоса. Девятнадцать дней молчания, и связки забыли. — Аль... *** Альден сломался. Не как в прошлые разы, не плотина и не лавина, а тихо и беззвучно. Просто всё, что он держал девятнадцать дней, отпустило разом, как отпускает рука, которая слишком долго сжимала и больше не может. Слёзы хлынули, горячие и бесконечные, по щекам, по подбородку, на подушку, на волосы Эйвена. Он плакал и не мог остановиться, не пытался и не хотел. Обнял Эйвена крепко, слишком крепко, и тут же ослабил, но не отпустил. Прижал голову к своему плечу, руки вокруг тела, лицо в чёрные волосы с бусинами. И плакал. Без слов и без звука. Как плачут те, кто девятнадцать дней кормил по капле, обтирал, переодевал, шептал в темноту, слушал дыхание, считал пульс, засыпал с губами у виска и просыпался с ужасом — вдруг сегодня не дышит, — и каждый раз находил: дышит, бьётся, живой. И каждый раз не верил. И каждый раз проверял снова. Эйвен в его руках не понимал. Мутные глаза блуждали: потолок палатки, свет, тепло, руки, чьи-то, тёплые, держащие. Мокрое на волосах. Слёзы? Чьи? Потом фокус. Медленный, как наводят подзорную трубу. Расплывчатое стало чётким, и он увидел лицо. Близкое, мокрое. Золотые волосы. Синие глаза, красные от слёз, опухшие, с тёмными кругами, которых раньше не было. Лицо осунувшееся, похудевшее, незнакомое и самое знакомое на свете. Альден. Плачет. И Эйвен вспомнил. Не всё и не сразу, а кусками и вспышками. Круг. Меч. Песнь. Волна. Темнота. Поле. Звёзды. Колени Госпожи. «Твой золотой принц очень настойчив.» И дыхание на губах — тёплое, чужое, живое, держащее. Он дышал за меня. Он держал моё сердце. Эйвен поднял руку. Это стоило всех сил, которых не было. Рука, невесомая и бессильная, поднялась дрожа и качаясь, как поднимается росток из-под камня: медленно, мучительно, неостановимо. И коснулась мокрого горячего лица Альдена. Слабые почти невесомые пальцы легли на щёку, на слёзы и стёрли одну, неуклюже, по-детски. Как когда-то у шамана, когда Альден плакал впервые и Эйвен не знал, что делать, и просто стёр слезу. Альден вздрогнул от прикосновения, от того, что рука двигается, что пальцы касаются, что Эйвен не просто открыл глаза, а здесь, осознанно и по-настоящему. — Эйвен, — выдохнул он сквозь слёзы. — Ты... — Прос...ти... — прошептал Эйвен хрипло и еле слышно. — Прости меня... — Нет. — Альден прижал его руку к своему лицу и держал слабые холодные пальцы на мокрой щеке. — Нет. Не извиняйся. Не смей. — Я обещал вернуться... я вернулся... но долго... прости... — Девятнадцать дней, — сказал Альден сквозь слёзы и то, что было похоже на смех, но звучало как рыдание. — Девятнадцать дней, Эйвен. Я считал. — Прос...ти... — Перестань извиняться. Пожалуйста. — Ты пла...чешь... — Да. Плачу. Потому что ты открыл глаза. Потому что ты живой. Потому что девятнадцать дней я лежал рядом и кормил тебя по капле, и считал пульс, и шептал в темноту, и не знал, проснёшься ли ты когда-нибудь вообще. *** Эйвен моргнул медленно, и его собственные тихие слёзы потекли из уголков глаз, по вискам, в волосы. — Ты дышал за меня, — прошептал он. — Я помню. Сквозь тьму. Твоё дыхание на моих губах. И руки на сердце. Ты сжимал и не отпускал. — И не отпущу. Никогда. — Госпожа сказала... — Эйвен попытался улыбнуться, но губы не слушались, и получилась тень, намёк. — Сказала: "твой золотой принц очень настойчив". — Она права. — Сказала: "он считает, что любит тебя больше, чем я". Альден сквозь слёзы прижался лбом к его лбу, мокрый к сухому, горячий к холодному. — А ты что сказал? — прошептал он. — Что люблю тебя по-другому. И попросил отпустить. Ненадолго. — Ненадолго, — повторил Альден и засмеялся сквозь слёзы. — Ты торговался с богиней за несколько лет жизни. — Она согласилась. Сказала: "пусть не боится, не отберу. Пока". Альден закрыл глаза, слёзы текли и он не вытирал, потому что не мог, руки были заняты. Одна держала ладонь Эйвена на своей щеке, другая обнимала его, прижимая к себе, как прижимают то, что чуть не потеряли. Эйвен поднял вторую руку, и это стоило ещё дороже. Обе руки, дрожащие, слабые и невесомые, легли на плечи Альдена, на шею. — Прости, — прошептал он снова. — Что ты девятнадцать дней один из-за меня... — Я не был один. Ты был со мной каждый день и каждую минуту. Дышал, глотал бульон, морщился от зелья, поворачивал голову, когда я пытался тебя кормить. Ты был со мной. Просто молчал. Долго. — Больше не буду так долго молчать. — Обещаешь? — Обещ... Голос сломался и кончился. Сухое и измученное горло отказало и Эйвен закашлялся. Альден мгновенно потянулся к пузырьку. Вода, тёплая, по капле, на губы. Эйвен глотнул, закашлялся снова, глотнул ещё. — Тише, — сказал Альден. — Не говори, не нужно. Я и так знаю. Всё знаю. Лежи. Молчи. Просто будь. Этого достаточно. Эйвен лежал в его руках, слабый, пустой, без магии, без силы, без тьмы. Просто юноша с больным сердцем и бусинами в волосах, с руками на плечах Альдена, которые не могли обнять, но касались. И улыбался, еле заметно, тенью тени, но улыбался. *** Полог откинулся. Зашла Мирена с бульоном, с зельями, с привычным выражением деловитой заботы. Она увидела глаза Эйвена, открытые, чёрные и смотрящие. Миска выпала из её рук, бульон плеснул на шкуры. Мирена не заметила. — Эйвен, — сказала она. — Эйвен. — Привет, сестрёнка... Мирена зажала рот ладонью. Её зелёные глаза, сухие с того дня на могиле Финна, наполнились слезами, вспыхнули, потекли. Она подошла и опустилась рядом, коснулась его лба ладонью, тёплой, пахнущей травами и зельями. — Девятнадцать дней, — сказала она. — Девятнадцать дней, ты невозможный, сумасшедший... — голос сорвался, и она прижалась лбом к его лбу, к тому месту, где серебряная точка, метка Госпожи, всё ещё светилась. — Ты живой. Ты живой. Ты живой. — Живой. Простите оба. За всё. — Заткнись, — сказала Мирена нежно и сквозь слёзы. — Заткнись и лежи. Ты ещё слишком слаб, чтобы извиняться. Это подождёт. — Всё подождёт, — сказал Альден. Трое в палатке, в тепле, под тяжёлыми гоблинскими шкурами, пока за стенами кружил снег. Сестра, побратим, брат. С мокрыми лицами и живыми сердцами. И первое утро, в которое Эйвен Тенвальд смотрел на мир открытыми глазами. Мир за стенами палатки был белым и холодным, засыпанным снегом, разрушенным и раненым. Но он был прекрасен. *** Полог палатки откинулся резко, без предупреждения. Так входил только один человек. Вариан. Он стоял в проёме в своём чёрном плаще с одной звездой, со снежинками на плечах, с лицом, высеченным из камня. Его чёрные глаза скользнули по палатке: по Мирене с мокрым лицом, по Альдену с красными глазами, по Эйвену, бледному и невесомому, с открытыми глазами. Он увидел, что Эйвен смотрит, что глаза живые, осознанные, видящие. И его лицо не изменилось. Ни на мгновение, ни один мускул не дрогнул. Вариан Тенвальд не позволял себе таких вольностей. Он вошёл, сел на единственный табурет у входа, положил руки на колени и посмотрел на Эйвена тем взглядом, которым оценивал формации: холодным, точным и проникающим. — Идиот, — сказал Вариан. — Безмозглый, безответственный, клинический идиот. — Голос ровный и холодный, каждое слово как камень, положенный на стену, точно и тяжело, на своё место. — Ты воткнул меч в центр формации и вылил всю свою тьму. Всю, до последней капли. Ты знал, что это тебя убьёт. Знал и сделал. Не подождал, не подумал, не посоветовался. Не дал мне подойти, мне, который стоял в тридцати шагах и мог разрушить формацию вместе с тобой, разделив нагрузку надвое. Нет, ты понёсся один. Как всегда. Как на первом роднике, как с контуром, как с передачей на сорок одного мага. Каждый раз один, каждый раз всё, каждый раз насмерть. Эйвен лежал и слушал, не перебивал и не мог, голос ещё не вернулся. Но даже если бы мог, не стал бы, потому что Вариан имел право на каждое слово. — Я говорил тебе, — продолжил Вариан. — В замке, после родника, после совета. Каждый раз говорил. Ты глава рода. Последний Тенвальд. Если ты умрёшь, род закончится. Тысяча лет в пепел. Замок, земли, контур, хранилище, формулы — всё, некому передать. Марет и Бригит не вечны, Бранд — управляющий, не наследник. — Ты не можешь умереть, не оставив наследника. Я говорил и повторяю. Наследник, Эйвен. Ребёнок. Живой. Тенвальд. Меня не волнует, как ты собираешься это осуществить, с кем, когда, при каких обстоятельствах. Это твоё дело. Но ты должен. Это не просьба и не пожелание, а долг перед родом, перед замком, перед теми, кто тысячу лет строил то, что ты чуть не похоронил вместе с собой. Мирена сидела тихо, слёзы на её лице высохли, и на нём появилось что-то похожее на согласие. Не со всем, но с главным. Альден держал Эйвена и молчал, лицо серьёзное и без обиды, потому что Вариан был прав, и Альден это знал. Эйвен собрал голос по крупицам, по осколкам. — Дядя, — прошептал он хрипло и еле слышно. — Спасибо. Вариан замолчал, и его брови чуть приподнялись — единственное выражение удивления, которое он себе позволял. — Спасибо, — повторил Эйвен. — За всё. За то, что пришёл, когда я позвал. Ты мог не прийти, ты двадцать лет жил один, тебе не нужны были чужие войны, чужие родники, чужие проблемы. Но ты пришёл. Вариан не шевелился. — Ты чистил родники за меня, потому что я не мог. Тренировал сорок одного мага три недели. Ругался с Брандом из-за гобеленов. Терпел Торна с его паранойей. Летел через горы ночью, чтобы я не летел один. Стоял рядом, когда Альден держал моё сердце. И остался здесь, в палатке, в снегу, рядом с идиотом-племянником, который... — голос сорвался и Эйвен сглотнул. — Который не заслуживает такого дяди. Вариан сидел с каменным лицом и руками на коленях, и в его глазах — если смотреть очень внимательно, если знать, куда смотреть — что-то дрогнуло. На мгновение. На долю мгновения. — И прости, — прошептал Эйвен. — За всё, что тебе приходится из-за меня выносить. За каждый обморок, за каждую остановку сердца, за каждый раз, когда ты проверял мой пульс и не знал, будет ли следующий удар. Я знаю, как это — терять Тенвальдов. Ты потерял брата. Почти потерял меня. Я сбился со счёта сколько раз. — Пять раз, — сказал Вариан ровно. — Я считал. — Пять. Прости за все пять. И за шестой, который я обещаю постараться не допустить. *** Вариан смотрел на него долго и молча. Потом встал, подошёл и наклонился. Положил руку на лоб Эйвена, тяжёлую и прохладную. — Каналы наполняются, — сказал он. — Медленно, но наполняются. Тьма возвращается. Через неделю сможешь сидеть, через две ходить, через месяц будешь раздражать меня лично, а не через посредников. — Дядя... — Не вздумай больше умирать, — сказал Вариан, убирая руку, выпрямляясь и возвращая на лицо привычную маску холода. — Мне надоело тебя оживлять. У меня свои дела: формулы, исследования, формации, которые ты, между прочим, до сих пор не описал для архива. Мне некогда каждый месяц бегать по горам и считать твой пульс. — Хорошо, — прошептал Эйвен и улыбнулся. Слабо, но настоящей улыбкой, первой за девятнадцать дней. Вариан повернулся к выходу, сделал шаг и остановился. — И найди уже мать для наследника, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне всё равно кто. Мне всё равно как. Но наследник. Тенвальд. До конца года. Не обсуждается. — До конца года? — Я сказал: не обсуждается. И вышел. Полог закрылся за ним тихо, и снежинки, слетевшие с его плечей, медленно таяли на тёплых шкурах. *** Мирена посмотрела на Альдена, Альден на Мирену, Эйвен на потолок палатки. — Он волновался, — тихо сказала Мирена. — Все девятнадцать дней. Приходил каждый день, проверял каналы, говорил «лучше на полпроцента» и уходил. Однажды ночью, когда он думал, что я сплю, я видела, как он стоял у входа в палатку и просто стоял. И смотрел. Долго. И его руки дрожали. — Дядя Вариан не умеет говорить «я тебя люблю», — прошептал Эйвен. — Нет, — согласилась Мирена. — Но умеет говорить «не вздумай умирать». И это то же самое. Эйвен закрыл глаза и улыбался, слабо и еле заметно. Его пальцы, слабые и дрожащие, нашли руку Альдена и сжали. — До конца года, — прошептал он. — Наследник. — Не сейчас, — сказал Альден. — Не сейчас, — согласился Эйвен. — Но он прав. Он всегда прав. Это раздражает. Мирена тихо фыркнула, сквозь слёзы, которые снова навернулись. — Семейная черта, — сказала она. — Все Тенвальды раздражают. Все, без исключения. Это в крови. И впервые за долгие, страшные, бесконечные дни в палатке раздался смех. И снег за стенами падал мягко и ровно, и мир, разрушенный и раненый, медленно начинал заживать.