Глава 95. Поселение

Новость разнеслась, как серебряный свет по горам. Вариан передал молодому шаману двумя словами на гоблинском, без церемоний: тал-маг тор-вулат. Сердце помнит. Проснулся. И поселение ожило. Оно и так оживало, день за днём, камень за камнем, несмотря на зиму, которая к тому времени укрыла лунные горы глубоким снегом. Зелёная долина, ещё недавно залитая серебряным светом древних деревьев, лежала под белым покрывалом, и снег милосердно скрыл следы разрушения: обугленные корни, чёрные пятна на камне, пепел, впитавшийся в землю. Под этим белым молчанием долина казалась не разрушенной, а спящей, ждущей весны, как ждут все живые вещи, терпеливо и упрямо. Гоблины восстанавливали дома. Не так, как строят люди, с лесами, раствором и руганью мастеров, а иначе, тихо. Каменная магия шаманов поднимала стены из скальной породы, и они росли медленно, как растут деревья, принимая форму, которую помнила земля. Молодые серебряные деревья, посаженные заново, тонкие и хрупкие, тянулись к лунному свету. Ещё не те, огромные и древние, что были раньше, но живые и растущие, и снег на их ветках светился слабым серебром. Когда весть о пробуждении Эйвена дошла до площади, поселение замерло на мгновение, на один удар сердца, а потом загудело тем низким глубоким гулом, который был у гоблинов вместо крика радости. *** Главный шаман пришёл сам. Молодой по меркам гоблинов, огромный. Серая кожа, серебряные глаза — те же, что у старого шамана, только без той древней мудрости, которая приходит с веками. Вместо неё — решимость, горе, переплавленное в твёрдость. Он вошёл в палатку и посмотрел на Эйвена, лежащего, бледного и тонкого, с открытыми чёрными глазами, в которых медленно возвращалось серебро. — Тал-маг, — сказал шаман тихо, с тем уважением, которое гоблины вкладывали в каждый звук. — Ты проснулся. — Проснулся, — прошептал Эйвен на гоблинском. Хрипло. Медленно. Шаман кивнул. Потом наклонился и одним движением, естественным и простым, как берут ребёнка из колыбели, поднял Эйвена на руки. Завернул в шкуры, которые принёс с собой, тяжёлые, мягкие и тёплые. Эйвен оказался в шкурах, в огромных серых руках, и был маленьким, невесомым, детским. Завёрнутым, как заворачивают новорождённого. Голова на сгибе огромного локтя, тело в коконе меха. Только лицо, бледное, с чёрными глазами, выглядывало из шкур. — Я могу идти, — попытался сказать Эйвен. — Нет, — ответил шаман спокойно. — Не можешь. И пошёл. Из палатки, на свет, в горы, в белый снежный день. Альден шагнул за ним мгновенно, не задумываясь. Мирена рядом, с сумкой Финна на плече, с блокнотом и зельями. Вариан последним, молча, с лицом, на котором не было ничего, кроме, если знать куда смотреть, тени облегчения. *** Шаман нёс Эйвена. Его широкие тяжёлые шаги ложились на заснеженный камень уверенно. Горная тропа, узкая и для людей неудобная, для гоблина была тропинкой в саду, даже покрытая снегом и льдом. Эйвен лежал в его руках и не сопротивлялся, не пытался встать или пойти самому, не пытался доказать, что может. Впервые не пытался. Может быть потому, что сил не было даже на упрямство. Может быть потому, что гоблинские огромные тёплые руки держали так, что не хотелось вырываться. Шаман нёс и говорил. Тихо. На гоблинском. Не Эйвену, а горам. Несу домой того, кто пришёл. Того, кто встал у родника. Того, кто замкнул контур. Того, кто разбил круг и освободил наших детей. Несу сломанного. Несу живого. Горы, примите. Горы слушали. Контур, все семь узлов, отозвался тихой вибрацией, серебряной нотой, которая прошла по камню, по тропе, по рукам шамана, по шкурам и коснулась Эйвена, мягко, как касается тьма своего мага. Эйвен закрыл глаза. Тьма, слабая и едва ощутимая, отозвалась в его каналах. Помнят. Горы помнят. *** Поселение встретило их не шумом и не толпой. Гоблины не встречают шумом, они встречают присутствием. Стояли вдоль тропы, ведущей к центральной площади. Сотни. Огромные, серые, в заснеженных шкурах. С серебряными глазами, которые смотрели на свёрток в руках шамана, на бледное лицо, выглядывающее из меха, на человека, который для них был тал-маг, частью народа. Среди них были освобождённые: те, кого Тень Песни вырвала из формаций, те, кого серебряная волна выдернула из искажения. Они стояли с глазами ещё мутными, ещё нездоровыми, но уже своими, живыми. И смотрели на мага, который это сделал. Дети, маленькие и серые, выбежали из-за взрослых. Те самые, пятнадцать, которых Мирена держала за руки, которых Финн закрыл своим телом. Тир впереди всех. Маленький, с огромными серебряными глазами. Он подбежал к шаману, к Эйвену и протянул руку. Осторожно коснулся шкур пальцами. Потом положил что-то на шкуры, рядом с лицом Эйвена. Камешек, маленький и серый, с серебряной руной. Эйвен открыл глаза, увидел Тира, увидел камешек, и его бескровные слабые губы сложились в улыбку. — Тор-ран, — прошептал он на гоблинском. Спасибо, маленький друг. Тир улыбнулся широко и по-детски и побежал обратно к Мирене, которая шла следом и от которой он по-прежнему не отходил дальше, чем на десять шагов. *** Дом, который приготовили для Эйвена, не был домом. Это была пещера, но не тёмная, не сырая и не холодная. Гоблинская пещера, вырезанная в скале, с гладкими стенами, высоким потолком и серебряными прожилками в камне, которые светились мягко и ровно, как ночники. Тёплая — камень хранил тепло горячих источников, бежавших где-то глубоко внизу. Просторная, достаточно для четверых людей и мебели, которую гоблины вырастили из камня: широкое ложе, покрытое шкурами, стол, скамьи. Шаман уложил Эйвена на ложе, осторожно развернул шкуры, но не убрал, а укрыл и подоткнул по бокам, как укрывают ребёнка. — Тор-калат тал-маг, — сказал он тихо, обращаясь к Эйвену и ко всем. — Дом тьмы для мага тьмы. Здесь камень помнит, камень лечит, камень ждёт. Повернулся к Альдену и посмотрел сверху вниз серебряными глазами. — Тал-ран горан-тор, — сказал он. — Золотой брат-сердце, оставайся сколько нужно. Горы не торопят. И ушёл тихо, огромный и бесшумный, как умеют быть бесшумными только гоблины. *** Они провели в поселении всю зиму. Дни потекли иначе, не палаточные, тревожные и бессонные, а пещерные: тёплые, тихие. Снег за стенами пещеры сыпал и сыпал, укрывая горы, долину, серебряные деревья. Зелёная долина стала белой, и под снегом она была не мёртвой, а тихой, отдыхающей, набирающейся сил, как набирается сил земля под зимним покрывалом. Горы лечили. Не магией и не заклинаниями, а просто тишиной, теплом, покоем, тем, чего Эйвену не хватало всю жизнь. Его тьма возвращалась медленно, по капле, как наполняется колодец после долгой засухи. Серебряные прожилки в стенах пещеры помогали: их свет резонировал с его каналами мягко и ненавязчиво, как звук камертона помогает настроить струну. На третий день в поселении сердце начало держать ритм само. Альден вышел к ручью, умыться, на десять минут, и вернулся с привычным страхом в глазах, с рукой, готовой схватить, проверить, послушать. Эйвен лежал. Дышал. Пульс ровный. — Держится, — сказала Мирена, сидевшая рядом и считавшая. — Десять минут, ни одного сбоя. На следующий день двадцать минут. Потом час. Потом полдня. — Тьма стабилизирует проводящие пути, — объясняла Мирена, записывая в блокнот Финна, рядом с его формулами, своим почерком, крупнее и с наклоном. — Те дорожки, что создал мастер Оррин, работают на тьме. Без тьмы разрушаются, с тьмой держат. Когда каналы наполнятся, сердце будет стабильным. Насколько это возможно для Эйвена. *** Но ночью спали только вместе. Это не обсуждалось, не объяснялось и не требовало слов. Когда вечер опускался на горы и серебряные прожилки в стенах пещеры начинали светиться ярче, Альден ложился на широкое ложе, на шкуры, и Эйвен привычно и естественно поворачивался к нему. Укладывал голову на грудь. Находил рукой руку, переплетал пальцы. Слушал стук, ровный и сильный, и засыпал. А Альден лежал ещё несколько минут. Слушал дыхание на своей груди, чувствовал пульс через серебряный браслет, считал удары. Не потому что нужно, а потому что привычка, потому что девятнадцать дней каждый удар был чудом. Иногда шептал, тихо, чтобы не разбудить. — Спи. Я здесь. Никуда не уйду. Спи. И Эйвен спал, глубоко и спокойно, без кошмаров и без боли, с лёгкой улыбкой на губах. За стенами пещеры зима укрывала горы белым безмолвием. Снег падал ровно и тихо, и мир засыпал вместе с ними. *** Мирена жила в соседней пещере, с Тиром, который отказывался от неё отходить, и с четырьмя гоблинскими детьми, которые решили, что рыжая ведьма — это их личная собственность. Она варила зелья на площади, в котле, который гоблины вырастили для неё из камня. Учила молодого шамана человеческим травам и училась у него гоблинским. Лечила раненых — и гоблинов, и магов, которые остались на зиму. Вела записи в блокноте Финна, рядом с его формулами, дополняя, продолжая, разговаривая с ним через чернила. Когда к ней подходил Тир с очередным камешком, она принимала и клала в карман, рядом с пучком серебряного мха. Вариан жил отдельно, в пещере, которую гоблины выделили ему с почтением, граничащим с благоговением. Он приходил к Эйвену раз в день, проверял каналы, говорил два-три слова и уходил. Но оставался в поселении. Не уезжал, не возвращался в свой замок. Просто был рядом, на расстоянии одной горной тропы, всю долгую зиму. Мирена однажды видела, как он сидел на заснеженной скале над поселением и смотрел вниз: на дома, на гоблинов, на молодые серебряные деревья, чьи ветви серебрились под снегом, на пещеру, где спал его племянник. Просто сидел и смотрел. Снег ложился на его чёрный плащ, и он не стряхивал. *** Зима тянулась, белая и тихая, и под её покровом всё медленно заживало. Горы стояли, контур пульсировал, серебряные деревья росли. Гоблины восстанавливали свои дома, камень за камнем, и к середине зимы поселение уже не выглядело разрушенным, а выглядело молодым, как выглядят города после обновления — те же очертания, но свежие, чистые, без пыли и трещин. И Эйвен выздоравливал. Медленно, по капле, как наполняется колодец, как растёт дерево. Как возвращается весна. Сначала мог только лежать и слушать. Потом — сидеть, опираясь на подушки. Потом — стоять, держась за стену, за руку Альдена, на дрожащих ногах, которые забыли, как нести. Потом — первый шаг. И второй. И третий. И когда он впервые вышел из пещеры сам, опираясь на Альдена, и увидел заснеженную долину, серебряные деревья в инее и горы, белые и сияющие под зимним солнцем, его глаза, в которых серебро возвращалось с каждым днём, наполнились слезами. Не от горя. От красоты. От того, что мир ещё здесь. Что горы ещё стоят. Что снег лежит на серебряных ветвях. Что он жив и видит это. — Красиво, — прошептал он. — Красиво, — согласился Альден. И они стояли на пороге пещеры, в белом зимнем свете, и смотрели на мир, который пережил войну и медленно, терпеливо, упрямо оживал.