Глава 96. Домой

Они ушли из поселения на рассвете, когда серебряные деревья, молодые и тонкие, ловили последний лунный свет, а горы дышали тишиной. Зима отступила и весна пришла в лунные горы, как приходит всегда: не робко, а щедро, разом, заливая долины и склоны зеленью и цветами. Снег ушёл за несколько недель, оставив после себя ручьи, пробивающиеся сквозь камень, и траву, молодую и яркую, такую яркую, как бывает только после долгой зимы. Эйвен шёл на своих ногах. Медленно, с палкой, которую молодой шаман вырезал из горного дуба и покрыл серебряными рунами. С Альденом по правую руку, готовым подхватить. С Варианом по левую, делающим вид, что просто идёт рядом. Гоблины провожали, как встречали — молча, вдоль тропы, сотнями. Серебряные глаза смотрели. Дети выбегали, касались его руки и убегали обратно. Тир стоял рядом с Миреной, держась за её юбку, и не плакал, потому что гоблинские дети не плачут, но его серебряные глаза блестели. Мирена обняла Тира, долго и крепко. — Я вернусь, — сказала она на гоблинском. — Обещаю. Привезу пироги Хельги и семена для сада. — Тал-ран, — сказал Тир тихо. — Золотая сестра. Молодой шаман стоял у входа в поселение, огромный, с новым посохом, вырезанным из серебряного дерева. — Тал-маг, — сказал он Эйвену. — Горы ждут. Ты часть. Возвращайся. — Вернусь, — ответил Эйвен на гоблинском и поклонился низко, как кланяются равному, как кланяются дому, который покидают. *** Путь через горы занял пять дней вместо обычных двух. Эйвен шёл медленно, с привалами каждые два часа, с палкой и с упрямством, которое Альден давно перестал пытаться сломить и научился направлять. — Привал, — говорил Альден. — Ещё полчаса. — Привал, — повторял Альден тоном, скопированным, сознательно, у Мирены. — Мирена, скажи ему. — Привал, — говорила Мирена, не поднимая головы от блокнота. — Садись. Ешь. Пей зелье. Потом ещё полчаса. И Эйвен садился, потому что двое против одного — математика, которую даже высший маг не мог оспорить. Вариан шёл впереди, один и молча. Иногда останавливался, оборачивался, проверял глазами, что племянник идёт, дышит, не побледнел сильнее обычного. Убеждался и шёл дальше. Горы провожали. Контур пульсировал под ногами, семь чистых живых узлов несли серебряную энергию через скальную породу. Эйвен чувствовал, краем возвращающейся тьмы, как горы дышат, как камень помнит, как земля живёт. Весна была повсюду: цветы пробивались из каменных расщелин, ручьи звенели, птицы пели в ущельях, и воздух пах талой водой, молодой травой и свободой. На третий день его тьма ответила контуру. Впервые с того удара в центре круга серебряная искра, крохотная, как свеча на ветру, вспыхнула в каналах. Эйвен остановился, замер, закрыл глаза. — Что? — Альден был мгновенно рядом. — Тьма, — прошептал Эйвен и улыбнулся. — Вернулась. Не вся. Капля. Вариан обернулся, посмотрел и кивнул. — Через месяц — десять процентов. Через три — половина. Полностью... — он помолчал, — неизвестно. Может, полгода, может, год. Может, никогда полностью. — Но вернулась, — повторил Эйвен. — Капля. Это начало. *** В деревне у подножия гор, той самой, где они когда-то покупали лошадей после тайной тропы, Альден купил повозку и двух крепких горных лошадей. Эйвен посмотрел на повозку с выражением, которое ясно говорило, что он предпочёл бы верхом, но Мирена даже не стала спорить, просто взяла его за руку и подсадила, и Альден устроил на дне повозки шкуры и подушки, и Эйвен лёг и понял, что три дня пешком через горы стоили ему больше, чем он готов был признать. Дорога от гор к замку Тенвальд заняла ещё два дня, и каждый час весна становилась щедрее. Горные луга цвели золотым и лиловым, яблони вдоль дороги стояли в белом облаке цветов, и пчёлы гудели так громко, что заглушали стук колёс. Мирена собирала цветы по обочинам, а потом, сидя на краю повозки, плела венок, и Эйвен, лёжа на шкурах и глядя в весеннее небо, думал: мир жив. Мир цветёт. Мы вернулись. Альден ехал рядом верхом, на одной из купленных лошадей, солнце золотило его волосы, и он был похож на того мальчика, которого в академии звали золотым принцем, только повзрослевшего и похудевшего. Вариан ехал впереди, прямой и молчаливый, в чёрном плаще с одной звездой, и весна обтекала его, как обтекает ручей камень: не трогая, не согревая, но и не мешая. *** Замок Тенвальд показался на закате пятого дня. Каменные стены, серые, древние и тёплые. Три башни с остроконечными крышами. Мост, починенный и крепкий, потому что Бранд постарался. Сады тётушек, в которых всё уже цвело: яблони, вишни, серебряный мох в оранжерее. Конюшни, кузня, деревня за рекой с огоньками в окнах. Дым из трубы кухни. Тонкий, пахнущий даже отсюда, с дороги, сдобой. Хельгиной сдобой. Тем запахом, который значил — дом. Эйвен сел в повозке и смотрел. Молча. Долго. — Стоит, — сказал он тихо. — Всё стоит. Мост. Башни. — А ты сомневался? — спросил Альден. — Нет. Но я так давно не видел. С тех пор как всё началось. Мне казалось, прошли годы. Вариан стоял рядом и смотрел на замок, на дым, на стены. Его каменное холодное лицо было лицом человека, который тоже помнил этот замок. Когда-то давно, в другой жизни, приезжал на похороны. Стоял в этом дворе. Просил отдать ему мальчика. Получил отказ. И теперь возвращался. С этим мальчиком. Живым. — Идём, — сказал Вариан. — Хельга не любит, когда к ужину опаздывают. *** Их увидели с дозорной башни. Торвин, старший сын Бранда, серьёзный и двадцатипятилетний, поднял тревогу. Не военную, а домашнюю. И замок ожил. Первой прибежала Хельга. Конечно, Хельга. Выскочила из кухни в муке и фартуке, с тестом на руках, и побежала к воротам, на ходу вытирая руки о передник. Не вытерла. Прибежала с тестом. Увидела Эйвена. Палку. Бледное лицо. Худое тело. Круги под глазами. Одежду чужую, гоблинскую, не по размеру. Её круглое румяное вечно улыбающееся лицо изменилось на мгновение, стало таким, каким Эйвен видел его один раз в жизни, когда ему было восемь и он лежал между жизнью и смертью, и Хельга сидела у его кровати трое суток. Потом она обняла его, осторожно и нежно, как обнимают то, что боятся сломать. — Мой мальчик, — прошептала она. — Мой мальчик. Что они с тобой сделали. — Хельга, я в порядке... — Молчи. Молчи и иди в дом. Я сварю бульон, суп, пирог, всё. Ты кожа да кости. Тебя нужно откармливать. Неделю. Месяц. Год. Бранд вышел следом. Не бежал, а шёл своим тяжёлым, хозяйским шагом. Остановился перед Эйвеном и посмотрел сверху вниз — Бранд был выше. Его каменное лицо не изменилось. — Живой, — сказал он, констатируя. — Живой, — ответил Эйвен. — Хорошо. Мост починен. Овцы не пропадают. Амбар готов. Налоги собраны. Зерно в амбарах. Кузнец доволен. Крыша северной башни залатана. Контур замка в норме. Деревня спокойна. Бриннер передаёт поклон. Добро пожаловать домой. И обнял. Крепко, коротко, по-мужски. Отпустил и пошёл обратно, командовать ужином. Марет появилась — строгая, седая, с серыми глазами, которые видели насквозь. Она не обняла, а взяла его запястье, проверила пульс, долго, считая. Потом приложила ладонь к груди, закрыла глаза и слушала ведьмовской силой то, что было внутри. — Хуже, — сказала она, открыв глаза. — Намного хуже, чем было. Каналы — десять процентов заполнения. Обходные дорожки повреждены, три из пяти. Рубцовая ткань новая. У тебя останавливалось сердце? — Да, — сказал Альден за Эйвена. — На четыре часа. Марет посмотрела на Альдена, долго, потом на его серебряный браслет, потом на золотой браслет Эйвена. — Ты держал его, — сказала она. Не спрашивая. — Четыре часа. — Мальчик, — сказала Марет Альдену, и впервые в её голосе было тепло, которого Эйвен никогда не слышал от неё в адрес кого-то кроме семьи. — Ты молодец. Иди есть. Оба идите. Потом осмотр. Полный, долгий, без возражений. — Да, тётушка Марет. — Тётушка, — повторила она и кивнула, как кивают, принимая окончательно. Бригит выскочила из оранжереи, мягкая, с землёй под ногтями и серебряным мхом в волосах. Увидела Мирену и бросилась к дочери. — Мирена! Мирена, девочка моя... — Мама... Они обнялись долго и молча. Мирена, которая не плакала с могилы Финна, заплакала тихо, в плечо матери. Бригит гладила её волосы и шептала что-то, что слышала только Мирена. За стенами замка цвели яблони, и лепестки, белые и невесомые, падали на камень, как снег, только тёплый. *** Ужин был. Какой — не описать. Хельга готовила как готовят после войны, как готовят, когда свои вернулись. Три вида пирогов: мясной, грибной и ягодный. Суп густой и наваристый, с травами из сада Бригит. Хлеб свежий и горячий, с хрустящей коркой. Каша на молоке, с мёдом. И компот из тех ягод, которые тётушки выращивали в оранжерее. Стол большой, в главном зале, под гобеленами, которые Бранд не позволил снять. Свечи. Огонь в камине. Тепло. Весенний воздух из открытых окон, пахнущий цветами. Эйвен сидел во главе стола, в своём кресле, высоком и резном, с гербом Тенвальдов на спинке. Впервые за месяцы. Рядом Альден, с другой стороны Мирена. Напротив Вариан, которого Хельга усадила с такой непреклонностью, что даже он не посмел возразить. — Рассказывайте, — сказал Бранд. — Всё. С начала. И они рассказали. Не всё, не обмороки и не «десять лет», не четыре часа без пульса. Но войну. Родники. Круг. Освобождение. Победу. И про Финна. Хельга, услышав о Финне, отвернулась к плите и долго стояла спиной. Её плечи вздрагивали. — Он любил мои пироги, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Всегда просил с ягодами. С теми, кислыми. — С брусникой, — сказала Мирена. — С брусникой, — повторила Хельга и повернулась, с мокрыми глазами и сухим голосом. — Я буду печь. Каждую неделю. С брусникой. И относить на стол. Пусть стоит. Никто не возразил. *** После ужина — новости. Те, что копились, пока они были в горах. Бранд развернул пачку писем, толстую, перевязанную бечёвкой. От Кристиана, от Хоука, от Ренарда, от короля. — Читай, — сказал он Эйвену. — Или тебе прочитать? — Я прочту, — сказал Альден, видя, как Эйвен щурится, потому что глаза ещё не восстановились полностью. Взял первое письмо. От Кристиана Валерона: «Расследование завершено. Шесть белых магов-предателей идентифицированы все. Четверо схвачены при круге, подтверждено. Двое пойманы при попытке бежать через южную границу. Магистр Корден среди схваченных. Допрошены. Показания: завербованы отдельно, не знали друг друга. Вербовщик являлся во снах. Голос, обещал силу и "новый мир, где белая магия не будет служанкой короны". Дерик, помощник камергера, освобождён от нити праха. Процедура прошла успешно. Нить вела на север, оборвалась в момент разрушения круга. Здоров. Благодарен. Просил передать. Дорнан работает. Молча и методично. Проверяет каждого белого мага в королевстве. Нашёл ещё троих с заёмной силой, все жертвы, не предатели. Нити оборваны. Передай брату, я горжусь им.» — Кристиан, — сказал Альден и улыбнулся. Впервые за долгое время по-настоящему. От генерала Хоука: «Армия отходит из лунных гор. Оставлен гарнизон: двести человек, пятьдесят магов, смешанные отряды. Контур стабилен. Поселение гоблинов под защитой короны. Пленные искажённые просыпаются. Медленно. Шаманы работают. По предварительным данным, от четырёх до пяти тысяч. Большинство вернутся полностью. Смешанные отряды подтвердили эффективность. Рекомендация королю: сделать постоянными. Формула двойного щита включена в боевой устав. Лорд Тенвальд, доложите о состоянии здоровья. Это приказ.» — Доложим, — сказал Вариан с тенью усмешки. — «Состояние идиотское. Выздоравливает.» От короля: Альден читал ровным и спокойным голосом, но его руки на пергаменте дрожали. Указ. Королевский. С печатью и подписью. «Лорд Эйвен Тенвальд награждался орденом Серебряной Звезды, высшей воинской наградой королевства, за разрушение ритуального круга, освобождение пленных и спасение лунных гоблинов. Лорд Альден Валерон — орденом Золотого Щита, за командование освободительной миссией и спасение жизни союзника. Мирена Тенвальд — орденом Белой Лилии, за целительство и защиту заложников. Целитель Финн — посмертно — орденом Золотого Щита, за самопожертвование при защите мирных жителей.» И внизу, отдельной строкой, написанной не канцелярским почерком, а рукой короля: «Чёрная и белая магия — вместе. Люди и гоблины — вместе. Впервые за тысячу лет. Вы напомнили нам, кем мы можем быть. Корона помнит. Корона благодарит.» — Принцесса Кларисса, — продолжил Альден, развернув второй лист, — приняла ведьмовской дар официально. Королева объявила при дворе. Кларисса учится у мастера, назначенного Ворненом. Пишет Мирене каждую неделю. — Она пишет мне? — удивилась Мирена. — Четырнадцать писем. — Альден кивнул на стопку, перевязанную розовой лентой. — Бранд складывал. — Принц Теодор — помощник короля. Изучает гоблинский язык. Настоял на включении истории лунных гоблинов в академическую программу. Написал Эйвену лично. Письмо принца было коротким, на одном листе, аккуратным почерком: «Лорд Тенвальд. Я слышал, что вы ранены. Поправляйтесь. Королевство ещё нуждается в людях, которые видят тех, кого другие не замечают. Я учу гоблинский. Пока знаю четыре слова. Одно из них — тал-маг. Надеюсь, произношу правильно. С уважением, Теодор.» Эйвен закрыл глаза, открыл. — Рован прислал, — Бранд полез на дно пачки. — Не письмо, записка. Появилась на моём столе, в запертом кабинете. Записка — маленькая, без подписи и без печати: «Всё тихо. Слежу. Враг ушёл глубоко. Когда найду, сообщу. Пирог Хельги — лучший. Р.» — Как он это делает?! — Бранд поднял руки. — Кабинет был заперт! На ключ! На засов! — Это Рован, — сказал Альден. — Это не объяснение! — Это единственное объяснение, — сказал Эйвен и засмеялся. Тихо и слабо, но засмеялся. *** Ночь. Башня главы рода. Комната Эйвена, с чашкой с неровной ручкой, с деревянным конём от Бранда, с одеялом со звёздами от Хельги. Бусины на тумбочке, старые и новые, камешек от Тира рядом. За окном весенняя ночь, тёплая и звёздная, и яблони в саду белели в лунном свете. Эйвен лежал в своей кровати, в своём доме, впервые за месяцы, которые казались годами. Альден рядом. Как всегда. Как в поселении, как в палатке, как в пещере. — Мы дома, — прошептал Эйвен. — Дома, — ответил Альден. — Война кончилась. — Эта — да. — Враг сбежал. — Рован следит. — Мне нужен наследник до конца года. — Это не сегодня. Тишина. Тепло. Одеяло со звёздами. Чашка с неровной ручкой. Бусины. Весенний ветер из приоткрытого окна, пахнущий цветущими яблонями. — Альден. — М? — Спасибо, — прошептал Эйвен. — За всё. За четыре часа. За девятнадцать дней. За каждую каплю бульона. За каждый шёпот в темноте. За то, что ты есть. — Спи, — сказал Альден. — Я здесь. Никуда не уйду. — Знаю, — сказал Эйвен. И уснул. В своём доме. В своей кровати. В руках, которые держали его всегда. А внизу, на кухне, Хельга пекла пирог. С брусникой. Маленький, на одну порцию. Поставит утром на стол, в углу, где сидел Финн. Каждую неделю. Как обещала.