Глава 97. Столичные тени

Письмо пришло на третье утро. Не с обычной почтой, не через Бриннера, не через деревенского мальчишку, который бегал с письмами за медяк. Курьер. Королевский. На загнанной лошади, в мантии с гербом Валерон, с запечатанным конвертом, который он вручил лично Альдену, потребовав подпись. Альден сидел на кухне с Эйвеном. Они завтракали медленно и тихо, как завтракают люди, которые впервые за месяцы могут позволить себе не торопиться. Хельга поставила перед ними кашу, хлеб, мёд и травяной чай. И пирог с брусникой — маленький, в углу стола. Альден взял конверт, повертел. Узнал печать — золотой лев на тёмном воске. Кристиан. Сломал печать, развернул, прочитал. Его лицо изменилось, как меняется небо перед грозой. Прочитал снова с начала. Потом положил письмо на стол, между кашей и мёдом, аккуратно, как кладут вещь, которую ещё не решил сломать или сохранить. — Что? — спросил Эйвен тихо. Альден не ответил. Взял письмо и протянул Эйвену. Почерк Кристиана был ровным и чётким, каждая буква на своём месте, ни единого лишнего слова. Кристиан Валерон не тратил чернила попусту. «Альден. Возвращайся в столицу. Срочно. Дело не терпит отлагательства. Подробности при встрече, не в письме. Друга не привози. Не потому, что не хочу его видеть. Но не нужно. Поверь мне в этом. Когда приедешь, поймёшь. Кристиан. P.S. Это не просьба.» Эйвен прочитал медленно, перечитал и поднял глаза на Альдена. — Кристиан никогда не пишет «срочно», — сказал он тихо. — Для Кристиана всё «по мере возможности» и «при удобном случае». Если он написал «срочно», значит, срочно. — Знаю. И «не привози друга». Он не боится тебя, он принял тебя. Зачем... — «Не потому, что не хочу его видеть», — повторил Эйвен. — Он специально объяснил, чтобы ты не подумал, что он против меня. Значит, причина другая. Что-то, с чем ты должен разобраться без меня. Что-то, что касается тебя, или вашей семьи, или двора. — Или тебя, — тихо сказал Альден. — Что-то, что касается тебя, и от чего он хочет тебя оградить. Тишина. Хельгина каша остывала. Альден сложил письмо и убрал в карман. Посмотрел на Эйвена долго, тем взглядом, которым смотрел на перевале, перед полётом, перед боем, тем, в котором было всё. — Мне нужно ехать, — сказал он. — Судя по тону, немедленно. Кристиан не паникует. Никогда. Если он пишет так, значит, есть серьёзная причина. — Я знаю. — Эйвен... — Альден замолчал. Его руки на столе сжались, пальцы побелели. — Ты справишься? Без меня? Эйвен посмотрел на него чёрными глазами, в которых серебро, возвращающееся и слабое, горело тихим ровным светом. — Ты спрашиваешь, справится ли без тебя человек, который как-то жил, дышал и функционировал до того, как ты появился? — Я спрашиваю, справится ли без меня человек, чьё сердце девятнадцать дней билось только рядом со мной. — Сердце держит ритм, — сказал Эйвен мягко. — Марет проверяла сегодня утром. Тьма возвращается, каналы наполняются, обходные дорожки, две из пяти, работают. Мирена варит зелье. Вариан здесь. Марет здесь. Хельга здесь. Бранд здесь. Я в своём доме, в своей кровати, в замке, где каждый камень меня знает. — Это не ответ. — Это ответ. — Эйвен протянул руку и положил на руку Альдена, на сжатые пальцы, на побелевшие костяшки. — Я справлюсь. Мне будет... — он помолчал, подбирая слово, правильное и честное. — Мне будет тяжело без тебя, но я справлюсь. Потому что ты вернёшься. Ведь ты вернёшься? — Конечно. — Тогда справлюсь. Езжай. Узнай, что Кристиан считает настолько срочным, чтобы написать «не просьба». И будь осторожен. — Я всегда осторожен. — Альден, ты полез в строй пяти тысяч искажённых на золотых крыльях. Слово «осторожен» не из твоего словаря. — Это было тактическое решение. — Это было безумие. Красивое, но безумие. Альден впервые за утро улыбнулся. — Ты мне это говоришь, — сказал он. — Ты. Который воткнул меч в формацию и вылил всю тьму до капли. — Мы оба безумцы, — согласился Эйвен. — Поэтому нам нужен Кристиан. Который нормален. — Кристиан не нормальный. Кристиан — холодный расчётливый стратег. — Это и есть нормальный. Для Валеронов. Альден уехал в полдень на лучшей лошади из конюшни Тенвальдов, вороной кобыле, быстрой и выносливой, которую Бранд берёг для особых случаев. Мирена вынесла ему мешочек с зельями. — Это для тебя, — сказала она. — Не для Эйвена. Для тебя. Восстанавливающее. Ты отдал слишком много. Пей утром и вечером. — Спасибо, Мирена. — И передай Кристиану: если он снова напугает моего брата загадочными письмами, я лично приеду и объясню ему, что так не делают. С примерами. — Передам, — сказал Альден, улыбнувшись. Вариан стоял у ворот молча. Смотрел, как Альден садится в седло. — Валерон, — сказал он коротко. Альден посмотрел на него. — Я присмотрю, — сказал Вариан. Больше ничего. Но этого было достаточно. Альден кивнул, развернул лошадь и поскакал. По мосту, по дороге, в долину, к перевалу, к столице, к Кристиану, к тому, что «не терпит отлагательства». Эйвен стоял на башне и смотрел, как золотая точка уменьшается, удаляется и тает. Браслет на его запястье пульсировал тепло и ровно. — Возвращайся, — прошептал он ветру, горам, браслету. *** Три дня в седле, без остановок, без сна, на восстанавливающем зелье Мирены, которое горчило, как полынь, и работало, как удар кнута. Альден влетел в столицу на рассвете третьего дня. Вороная кобыла, мокрая и тяжело дышащая, но не загнанная, потому что он всё-таки жалел лошадей, даже когда не жалел себя. Улицы пустые, предрассветные, с первыми торговцами, раскладывающими товар. Дом Валерон, каменный, холодный и красивый, без запаха сдобы. Кристиан ждал. В кабинете, за столом, с остывшим и нетронутым чаем, в безупречной утренней мантии. Альден вошёл пыльный и уставший, с грязными и не тронутыми гребнем трое суток волосами, с синими острыми и злыми глазами. — Я здесь, — сказал он. — Что случилось? Кристиан посмотрел на него тем оценивающим холодным взглядом, который Альден ненавидел в детстве и научился уважать с возрастом. — Сядь. Выпей чай. Остынь. — Я не хочу чай. Я хочу знать, зачем ты сорвал меня из замка, где выздоравливает мой побратим, письмом из трёх строк. — Четырёх. Сядь. Альден сел на край кресла, прямой и напряжённый, как тетива. Кристиан встал, подошёл к окну и посмотрел на город, на крыши, на дворцовые шпили, далёкие и золотые в утреннем свете. — Ты читал указ короля, — сказал он. — Награды, ордена. «Чёрная и белая магия — вместе. Впервые за тысячу лет.» Красивые слова. — Заслуженные слова. — Заслуженные. Но не всем понравившиеся. — Кристиан повернулся. — Ты знаешь, как устроен двор. Каждое решение короля — камень, брошенный в воду. Круги расходятся и не все приятные. — Говори прямо, Кристиан. — Хорошо. Прямо. — Кристиан вернулся к столу и сел, сложив руки. — Есть группа при дворе. Не заговорщики и не предатели, а хуже — советники. Уважаемые и влиятельные, которые шепчут королю: «Ваше величество, чёрные маги — герои. Безусловно. Почтите их, наградите. Но не приближайте, не давайте места в совете, не открывайте двери, которые были закрыты тысячу лет. Это опасно. Слишком быстро.» — Кто? — Валлис, советник Дорнана. Двое из магического совета, не назову пока, пока не подтвержу. И, что хуже, Ворнен колеблется. — Ворнен? Который аплодировал Эйвену? Который написал двадцать три страницы комментариев к резонансной матрице? — Ворнен — учёный, он восхищается формулами. Но Ворнен не политик. И когда ему говорят «формула прекрасна, но её автор — чёрный маг, и если мы откроем ему двери, завтра другие потребуют того же», он колеблется. Альден сжал кулаки на коленях, под столом, где Кристиан не видел. Или делал вид, что не видел. — Это не всё, — сказал Кристиан. — Слухи. Организованные. Как те, о которых писал Рован перед войной, помнишь? «Чёрные маги разводят нечисть.» Те затихли. Новые появились. — Какие? — «Победа была слишком лёгкой.» — Кристиан произнёс это ровно, без эмоций, как зачитывают протокол. — «Пять тысяч искажённых, и ни одного серьёзного боя? Круг разрушен одним ударом? Не подстроено ли? Не был ли весь этот "враг" спектаклем чёрных магов, чтобы заслужить доверие короны?» Тишина. Долгая, тяжёлая и звенящая. Альден встал. Медленно. Кресло скрипнуло по полу. — Лёгкой, — сказал он тихо, голосом, которого Кристиан не слышал никогда, голосом, от которого в комнате стало холоднее. — Они говорят — лёгкой. — Альден... — Финн, — сказал Альден, и его голос сорвался на мгновение, вернулся жёстче и острее. — Маленький, светловолосый, с серыми глазами. Целитель. Который боялся грома и варил мазь от мышей. Он встал между облаком чистого праха и пятнадцатью гоблинскими детьми. Поставил щит. Он не умел ставить щиты, Кристиан, это была не его специальность. Но встал. И прах вошёл в него, в кровь, в каналы, необратимо. И Финн умер. На камне. С рукой Мирены на его лице. Не успев сказать ей то, что хотел сказать пять лет. Кристиан молчал. — Шаман, — продолжил Альден. — Древний и мудрый, который спас Эйвену жизнь. Он лежал у порога своего дома, с расколотым посохом, лицом к северу. Потому что до последнего удара стоял между врагом и своим народом. — Альден... — Десятки гоблинов. Женщины с детьми на руках. Воины в строю, с оружием. Дети, Кристиан. Дети с серебряными глазами, запертые в загонах и ожидающие превращения в чудовищ. Я видел их своими глазами, с расстояния в сто шагов. И не мог помочь. Он шагнул к столу, положил ладони на дерево и наклонился к Кристиану. — А потом последний бой. Пять тысяч искажённых, пять крылатых магов. Эйвен вонзил свой меч в центр формации и отдал всю тьму. Всю, Кристиан. До капли. Ни один маг в истории этого не делал, потому что это смерть. Не «риск смерти», а смерть. Его сердце остановилось, он не дышал, его браслет стал ледяным, мёртвым куском металла. Его голос дрожал, но он не останавливался. — Я четыре часа дышал за него. Сжимал его сердце своей энергией через браслет. Четыре часа, Кристиан. На камне, на коленях, рядом с телом, которое не дышало. Игрейн держала меня, потому что я сам падал. И я не отпускал. Потому что если бы отпустил, он бы умер. Окончательно и навсегда. — Потом девятнадцать дней без сознания. Девятнадцать дней я лежал рядом, кормил по капле, обтирал, переодевал, давал зелье каждые четыре часа. Его сердце не билось без меня. Если я выходил на десять минут — сбивалось. На двадцать — останавливалось. Он выпрямился и посмотрел на Кристиана синими мокрыми яростными глазами. — И они говорят — лёгкая победа. Подстроено. Кристиан сидел неподвижно. Его каменное контролируемое лицо не изменилось, но его руки на столе побелели в суставах. — Я знаю, — сказал Кристиан тихо. — Я знаю, Альден. Ты не должен убеждать меня. — Тогда зачем... — Потому что ты не сможешь убедить других. — Кристиан встал, подошёл и положил руку на плечо Альдена. Тяжело. Впервые за годы без расчёта и без стратегии, просто руку на плечо брата. — Ты не сможешь прийти к каждому советнику и рассказать про четыре часа, про девятнадцать дней, про Финна. Двор не работает так. Двор работает на присутствии, на влиянии, на том, что нужный человек в нужном месте говорит нужные слова нужным людям. Каждый день, каждый вечер, на каждом приёме, в каждом коридоре. — Ты хочешь, чтобы я остался, — сказал Альден, понимая. — Я хочу, чтобы ты остался здесь, в столице, при дворе. Не на неделю, а надолго. Ты герой войны, орден Золотого Щита, командир, который привёл победу. Твоё слово имеет вес, твоё присутствие. Когда ты стоишь в зале совета и говоришь: «Я сражался бок о бок с чёрными магами, и они достойны доверия короны», это не слухи. Это свидетельство от человека, которому верят. — А если я уеду обратно в горы, к Эйвену, слухи победят, — тихо сказал Альден. — Не сразу, но постепенно. Камень за камнем, шёпот за шёпотом. Через полгода то, что вы завоевали кровью, будет размыто словами. Чёрные маги снова в тени, смешанные отряды расформированы, двойной щит — «интересный эксперимент, но преждевременный». И всё, что Эйвен построил, собрал, объединил и показал, вернётся к тому, с чего начиналось. Альден стоял и молчал. Его лицо, серое от усталости, от злости, от трёх дней без сна, было лицом человека, которого просят выбрать. Снова. Между тем, где он нужен, и тем, где он хочет быть. — Эйвен в замке, — сказал Кристиан мягче. — С Варианом, с Миреной, с семьёй. Он выздоравливает, он в безопасности. А здесь то, за что он сражался, под угрозой. И защитить это можешь ты. Не я. Я придворный маг, советник, меня слушают, но мне не верят так, как поверят тебе. Потому что я не был там, а ты был. — Эйвен сделал больше, чем я... — Именно поэтому его здесь быть не должно. — Кристиан вернулся к столу и сел, голос снова ровный и стратегический. — Эйвен — чёрный маг. Его присутствие при дворе сейчас подтвердит их страхи. «Видите? Они уже здесь, уже в коридорах дворца, уже рядом с королём.» Эйвен — лучший аргумент в их руках. Его отсутствие — лучший аргумент в наших. — Ты хочешь, чтобы я защищал Эйвена без Эйвена. — Я хочу, чтобы ты защищал всё, что Эйвен построил. Его идеи, его формулы, его мечту о мире, где чёрное и белое стоит рядом. Ты мост, Альден. Ты всегда был мостом между ним и миром. Теперь будь мостом при дворе. — Ладно, — сказал Альден. — Я остаюсь. Но я напишу ему сегодня. Всё как есть, без вранья и без смягчения. Он должен знать. — Разумеется. Только не пиши про «подстроено». Это слухи, они могут измениться. Не давай ему повод прискакать сюда и сделать что-нибудь эйвеновское. — Что-нибудь эйвеновское, — повторил Альден и впервые за три дня криво и устало улыбнулся. — Ты боишься, что он явится и произнесёт речь. — Я боюсь, что он явится, произнесёт речь, передаст образы всему двору одновременно и упадёт замертво посреди тронного зала. Потому что именно это он сделает. И ты это знаешь. Альден коротко рассмеялся, потому что Кристиан был прав. Абсолютно и полностью, до последнего слова. — Я напишу аккуратно, — сказал он. — Без подробностей, которые заставят его сесть на лошадь. — Хорошо, — сказал Кристиан, встал и подошёл к двери. Остановился. — И, Альден... — Да? — То, что ты рассказал. Про четыре часа, про девятнадцать дней. — Пауза. — Я горжусь тобой. И вышел тихо, закрыв дверь. Альден стоял в пустом кабинете с письмом Кристиана в кармане и серебряным браслетом на запястье, пульсирующим и тёплым. Коснулся браслета пальцем. Я здесь. Я остаюсь. Не ради себя. Ради тебя. Ради всего, что ты построил. Подожди меня. Браслет пульсировал. Далеко, в горах, в замке, в башне, другой браслет отвечал. Тихо и ровно. Жду. *** Письмо Альдена пришло через неделю. Обычной почтой, не курьером, потому что Альден — не Кристиан, он не посылал гонцов с загнанными лошадьми. Писал, как всегда писал Эйвену, на хорошей бумаге, ровным почерком, с золотым львом на печати. Бранд принёс конверт в башню, положил на тумбочку рядом с бусинами и камешками, рядом с чашкой с неровной ручкой. — Из столицы, — сказал он. И ушёл. Бранд знал, когда нужно уйти. Эйвен сидел у окна, в кресле, укутанный в одеяло со звёздами, Хельгино, из детства, с протёртыми углами. За окном горы, вечер, и контур пульсировал в камне, и его тьма, слабая и возвращающаяся, чувствовала каждый узел. Он взял конверт, сломал печать и развернул. Почерк Альдена, знакомый до последней завитушки, был ровным и спокойным. Альден писал, как докладывал: чётко, по пунктам, без лишних слов. И между строк — всё остальное. «Эйвен. Я в столице. Доехал за три дня. Лошадь жива, не злись. Зелье Мирены работает, горькое, как её характер, но работает. Новости: Кристиан вызвал по делу. При дворе сложно. Есть те, кому не нравятся перемены. Советники шепчут королю — мол, чёрные маги заслужили почёт, но не место рядом. Мол, слишком быстро, слишком опасно. Валлис активен. Ворнен колеблется. Кристиан считает, я должен остаться здесь, при дворе, надолго. Мой голос имеет вес, потому что я был там, видел, сражался. Если уеду, слухи съедят то, что мы построили. Если останусь, могу влиять. Я согласился. Не потому что хочу. Потому что нужно. Прости. Я обещал вернуться. Вернусь. Но не так скоро, как думал. Пожалуйста — зелье каждые четыре часа. Ешь. Слушай Марет. Не вставай раньше, чем она разрешит. Не геройствуй. Не делай ничего «эйвеновского» — это слово Кристиана, но я с ним согласен. Я скучаю. Очень. По твоему голосу. По бусинам в твоих волосах. По тому, как ты споришь с Варианом. По всему. Альден. P.S. Кристиан сказал, что гордится мной. Вслух. Я проверил — не подменили ли его.» Эйвен читал. Перечитывал. Ещё раз. И ещё. Потом сложил письмо, аккуратно, убрал в ящик тумбочки рядом с другими письмами Альдена. Сидел у окна долго, смотрел на горы, на закат, оранжевый и тёплый, на контур, пульсирующий в камне. Потом попросил Бранда принести бумагу, перо и чернила. Бранд принёс, посмотрел на бледное лицо и на руки, которые ещё дрожали, поставил чернильницу на подоконник, подложил книгу вместо стола и ушёл. Эйвен писал медленно. Его почерк, всегда мелкий и аккуратный, был сейчас крупнее обычного. Рука слушалась не полностью, буквы получались неровными, с дрожью и с наклоном, которого раньше не было. Но он писал. «Альден. Получил. Прочитал. Трижды. Я всё понимаю. И не злюсь, не грущу, не обижаюсь. Ты там, где должен быть. Делаешь то, что должен делать. Защищаешь не мечом, а словом. Это сложнее, я знаю. Меч честный. Слово — нет. Двор — не поле боя, там не видно, кто враг, там не горят глаза и не пахнет прахом. Там улыбаются. И это страшнее. Кристиан прав. Ненавижу это признавать, но прав. Ты нужен там. Твой голос, твоё лицо, твой орден. Всё, что ты есть. Они поверят тебе, потому что ты золотой, светлый, свой. А я — чёрный маг, который пугает одним присутствием. Мы всегда это знали. Ты мост между мной и миром. Будь мостом. Стой крепко. Со мной всё хорошо. Правда. Не «хорошо» как я обычно говорю, когда лежу без сознания. По-настоящему хорошо. Тьма возвращается. Марет говорит — три процента в день. Вариан говорит — два. Они спорят об этом каждое утро, и это лучшее развлечение в замке, потому что когда Марет спорит с Варианом, даже Бранд прячется. Сердце держит. Само. Без тебя. Ночью сбивается иногда, но Марет научила Мирену одному приёму с травами. Работает, не так хорошо, как ты, но работает. Хельга откармливает меня с яростью, достойной боевого мага. Три раза в день: каша, суп, пирог. Иногда четыре. Иногда пять. Я подозреваю, что она кормит меня, когда я сплю, потому что просыпаюсь с крошками на подушке. Доказать не могу. Бранд управляет. Мост стоит, овцы не пропадают, налоги собраны. Каждое утро заходит и говорит: «Замок стоит, ты жив, хорошего дня.» Это его версия «я тебя люблю». Вариан здесь. Не уезжает. Каждый день проверяет каналы, говорит «лучше» и не говорит насколько. Вчера я поймал его в библиотеке — он читал мои записи о контуре. Когда я вошёл, он сказал: «Формулы безграмотные. Я исправлю.» Это его версия «я горжусь тобой». Мирена работает с утра до ночи. Зелья, травы, настои. Ведёт записи в блокноте Финна. Не плачет. Я вижу, что хочет. Но не плачет. Она сильнее нас всех. Всегда была. Мирена читает вслух письма Клариссы. Кларисса пишет, как говорит: быстро, ярко, обо всём сразу. В последнем письме нарисовала цветок на полях, зелёный, живой. Мирена улыбнулась. Впервые за долгое время. Тир, маленький гоблин, присылает камешки через Кейрана, который ездит между поселением и замком. Уже семь камешков. Складываю на тумбочке, рядом с бусинами, рядом с твоими письмами. Тень Песни всё ещё в камне, в долине. Я чувствую её далеко, еле-еле. Она ждёт. Вернусь за ней, когда буду готов. Пока она молчит, но ждёт. Альден. Береги себя. Пожалуйста. При дворе другие враги, не те, что бросаются с мечами, а те, что улыбаются. Будь осторожен. Не со всеми откровенен, не всем доверяй. Слушай Кристиана. Он холодный, расчётливый, невозможный. Но он твой брат. И он умный. Умнее нас обоих. Слушай его. И ешь. Пей зелье Мирены. Спи. Пожалуйста. Ты тоже отдал слишком много. Я люблю тебя. Ты знаешь. Но я хочу написать. Хочу, чтобы ты увидел чернилами, на бумаге, моим почерком. Я люблю тебя. Как свет. Как утро. Как тепло, когда приходишь с холода. Как стук твоего сердца под моей щекой. Как всё, что я не умею сказать вслух, потому что слова слишком маленькие. Я скучаю. Каждый день. Каждую ночь. Особенно ночью. Когда засыпаю, тянусь рукой, а рядом пусто. И браслет пульсирует, и я знаю, что ты далеко, и жив, и думаешь обо мне. И этого хватает. Чтобы уснуть. Чтобы утром встать. Чтобы жить. Не торопись. Делай то, что нужно. Защищай то, что мы построили. А я буду здесь. Буду выздоравливать. Буду ждать. Буду жить. Как обещал. Твой Эйвен. P.S. Передай Кристиану — его тоже не подменили. Он всегда тобой гордился. Просто не умел сказать. Семейное. P.P.S. Зелье пью. Каждые четыре часа. Красное. Не забываю. Обещал. P.P.P.S. Вариан требует наследника до конца года. Если у тебя есть идеи, сообщи. У меня нет.» Он дописал, отложил перо, подождал, пока высохнут чернила, сложил бумагу, убрал в конверт и запечатал чёрным воском, серебряной печаткой с гербом Тенвальдов. Положил конверт на тумбочку. Утром Бранд отправит. Потом сидел у окна в одеяле со звёздами и смотрел на горы, на ночь, на звёзды, в которых жила его Госпожа. Браслет пульсировал. Тепло. Ровно. Далеко. Я здесь. Я жду. Я люблю тебя. И где-то в столице, в доме без запаха сдобы, в холодной комнате с золотым львом на стене, другой браслет отвечал. Я тоже.