Глава 98. Прощание

Письмо пришло на рассвете. Чёрный ворон сел на подоконник комнаты Вариана и каркнул трижды. Вариан открыл окно, снял с лапы свёрнутый пергамент и прочитал. Его лицо не изменилось, но пергамент в его руках смялся. Пальцы сжались на мгновение, потом разжались. Пергамент разглажен, сложен, убран. Он нашёл Эйвена в библиотеке. Эйвен сидел в кресле у камина с книгой на коленях, не читал, а смотрел на огонь и думал. — Мне нужно уехать, — сказал Вариан с порога, без предисловий. Эйвен поднял голову и посмотрел на дядю. На каменное безупречное лицо, на руки, опущенные вдоль тела, слишком спокойные. — Что случилось? — Волнения на моих землях. Подробности не в письме, но достаточно, чтобы вернуться. Немедленно. Эйвен кивнул медленно. — Я понимаю. Ты и так задержался слишком долго. Из-за меня. — Не из-за тебя, — сказал Вариан быстро. Слишком быстро. Потом поймал себя, выпрямился. — Из-за обстоятельств. — Из-за меня, — повторил Эйвен мягко, с лёгкой улыбкой. Вариан не стал спорить. Вместо этого вошёл, закрыл дверь и сел в кресло напротив тем движением, которое означало: разговор будет долгим. *** — Я надеюсь, — начал он, — на твоё благоразумие. — Дядя... — Не перебивай. Я надеюсь на твоё благоразумие. Это всё, что у меня есть: надежда. Потому что рассчитывать на твоё благоразумие, основываясь на опыте, невозможно. Опыт показывает, что ты бросаешься в любую опасность с энтузиазмом, который вызывает уважение и ужас в равных пропорциях. — Дядя, я просто сижу в кресле. — Сегодня сидишь. Завтра решишь, что контур нуждается в «небольшой корректировке». Послезавтра полетишь проверять родники. Через неделю устроишь ещё один совет на сорок магов и передашь им свои воспоминания. — Я не собираюсь... — Ты никогда не собираешься. Ты просто делаешь. В этом проблема. — Вариан наклонился вперёд, и его чёрные глаза смотрели в глаза Эйвена. — Слушай внимательно, потому что я скажу это один раз. Эйвен замолчал. Слушал. — Твои каналы заполнены на пятнадцать процентов. Пятнадцать. Не на пятьдесят, не на тридцать. Ты в восьмидесяти пяти процентах от себя. Любое серьёзное заклинание и ты снова упадёшь. Любая перегрузка и обходные дорожки, которые Оррин создал и которые Альден чудом сохранил, рухнут окончательно, без возможности восстановления. — Я знаю. — Знаешь, но не понимаешь. Потому что ты всю жизнь жил с повреждённым сердцем и привык считать, что «обойдётся». Не обойдётся. Не в этот раз. Ты пересёк черту, Эйвен. Четыре часа без сердцебиения. Ни один человек, ни один, не возвращался после четырёх часов. Ты вернулся, потому что Альден упрямый, потому что браслет невозможный и потому что Госпожа тебя любит. Но второго раза не будет. Ты понимаешь? — Понимаю. — Не уверен. Повтори. — Второго раза не будет. — Громче. — Второго раза не будет, дядя. Вариан откинулся в кресле, но не расслабился. — Теперь практические вещи. — Его голос сменил тон, с выговора на инструктаж. — Зелье каждые четыре часа, Мирена знает рецепт. Ингредиенты — я оставил запас на три месяца. Серебряный мох в оранжерее тётушек, его достаточно. Если закончится, пиши мне, пришлю. — Хорошо. — Магию не применять. Никакую. Ни тьму, ни формации, ни контур. Даже если кажется, что «немного можно». Немного нельзя. Твои каналы сейчас, как треснувший лёд, любая нагрузка — и разорвутся. Контур самоподдерживающийся, он не нуждается в тебе. Родники чистые. Формаций нет. Тебе нечего делать с магией. Не прикасайся к ней. Месяц минимум. — Месяц? — Минимум. Это не обсуждается. Как и наследник. — Ты всё сводишь к наследнику. — Потому что без наследника всё остальное бессмысленно. — Вариан не улыбнулся, но что-то на самом дне его чёрных глаз дрогнуло. — Но сейчас не о наследнике. Сейчас о тебе. Не применяй магию. Ешь, спи, гуляй по замку и по саду, не дальше. Горячие источники каждый день, но не кипяток, а тёплый бассейн. Марет — осмотр каждое утро, без пропусков. — Хорошо. — Бранд управляет замком. Не вмешивайся. Он справляется, лучше тебя. Ты глава рода, но сейчас — больной глава рода. Больной глава рода сидит в кресле, читает книги, пьёт чай и позволяет здоровым людям работать. — Хорошо. — Мирена при тебе. Она твой целитель. Слушай её, как слушал Финна. Она знает, что делает. — Знаю. *** Вариан замолчал и посмотрел на племянника. На бледное лицо, на тонкие руки, на одеяло со звёздами, которое тот накинул на плечи, хотя в библиотеке было тепло. — Я не хочу уезжать, — сказал он тихо, почти неслышно, голосом, который Эйвен слышал, может быть, дважды в жизни. — Дядя... — Не перебивай. Я не хочу уезжать. Это факт, и я его констатирую, потому что факты нужно констатировать, даже если они неудобные. Мне неудобно. Мне неудобно, я привык заходить каждое утро и проверять твои каналы. Мне неудобно, я знаю наизусть ритм твоего сердца и считаю паузы между ударами. Мне неудобно, я двадцать лет жил один и мне это нравилось. А теперь я уезжаю, и мне это не нравится. Тишина. Огонь в камине потрескивал. — Это раздражающее состояние, — добавил Вариан. — Я намерен его преодолеть. — Конечно, дядя, — сказал Эйвен с улыбкой. — Ты преодолеешь. — Безусловно. — Вариан встал и одёрнул плащ. — Но пока я его преодолеваю, ты будешь жив, здоров и цел. С пятнадцатью процентами тьмы, которые превратятся в тридцать, потом в пятьдесят. Потом я приеду и проверю. Если всё будет хорошо, скажу «сносно». Если плохо, скажу то, что скажу. — Я буду ждать. — Не жди. Выздоравливай. Это приказ. — Ты не можешь мне приказывать. Я глава рода. — Я старший в роду. Могу. И ещё. — Да? — Береги своих людей. Бранда, Хельгу, тётушек, Мирену. Они не маги, не летают, не ставят щиты. Но они держат этот замок. Держат тебя. Двадцать лет держат. Без них ты давно бы... — он не закончил. — Береги их. — Берегу. Всегда. *** Вариан кивнул, повернулся к двери, сделал шаг и остановился, не оборачиваясь. — И пиши мне. Раз в неделю. О каналах, о сердце, о зелье. Коротко. По делу. Без лирики. — Напишу. — Без лирики, — повторил Вариан. — Без лирики. — И без постскриптумов. — Это жестоко. — Это необходимо. Твои постскриптумы длиннее писем. Эйвен тихо и тепло засмеялся. Вариан стоял у двери спиной, не поворачиваясь, потому что если бы повернулся, Эйвен увидел бы его лицо. А Вариан Тенвальд не показывал лицо, когда оно не каменное. — Не вздумай умирать, — сказал он. — Пока меня нет. — Не вздумаю. — Обещай. — Обещаю, дядя. Вариан вышел, и дверь тихо закрылась. *** Он уехал через час. На своём коне, чёрном и тяжёлом, таком же мрачном, как хозяин. С одной сумкой, без свиты, без прощального ужина. У ворот задержался на минуту. Бранд стоял молча. — Если он сделает что-нибудь глупое, — сказал Вариан, — пиши мне. Немедленно. Я приеду. — Если он сделает что-нибудь глупое, — ответил Бранд, — я справлюсь сам. Двадцать лет справлялся. Они посмотрели друг на друга, долго и тяжело. — Гобелены уродливые, — сказал Вариан. — Гобелены останутся, — ответил Бранд. Вариан развернул коня и уехал. Через мост, по дороге, в долину, к перевалу, к своему замку, к своей тишине. *** Эйвен стоял у окна башни и смотрел, как чёрная точка удаляется, уменьшается, тает. Золотой браслет на правом запястье тепло пульсировал. Альден. И ещё Эйвен чувствовал, еле-еле, через возвращающуюся тьму, нить, тонкую и серебряную, тянущуюся через горы, через расстояние, к другому Тенвальду. Приезжай. Когда захочешь. Двери открыты. Гобелены на месте. Пирог в печи. Вечером он сел к камину с бумагой и пером и написал два письма. Одно Альдену: «Вариан уехал. Волнения на его землях. Я один. Точнее — с Брандом, Хельгой, Марет, Бригит, Миреной, двумя котами, тремя собаками и одеялом со звёздами. Так что не совсем один. Не волнуйся. Зелье пью, ем, сплю, магии не касаюсь. Веду себя благоразумно. Вариан бы не поверил, но это правда. Скучаю. Люблю.» Второе Вариану: «Каналы — 16%. Сердце стабильно. Зелье по расписанию.» Без лирики. Без постскриптумов. Почти. «P.S. Гобелены на месте. Бранд передаёт привет.»