Глава 99. Тучи

Дни тянулись, тихие и золотые, залитые долгим летним светом. Эйвен выздоравливал медленно, по капле, как наполняется колодец после засухи. Мирена записывала проценты в блокноте Финна: шестнадцать, восемнадцать, двадцать один. Каждый процент — маленькая победа. Каждое утро — осмотр Марет, которая щупала пульс, хмурилась, говорила «сносно» и уходила. Чтобы не сойти с ума от безделья, а безделье было страшнее любого врага, Эйвен вернулся к тому, что делал всегда: к обязанностям главы рода. Он и раньше занимался владениями, серьёзно и ответственно, решая магические вопросы, разрешая конфликты, выслушивая жителей на приёмных днях, заботясь обо всём, что требовало его внимания. Но между войной, родниками, контуром, столицей и советом прошли месяцы, и за эти месяцы накопилось столько, сколько не накапливалось за годы. Он сел с Брандом за стол и попросил рассказать всё, что произошло, пока его не было. — Начни с проблем, — сказал Эйвен. — Радостное подождёт. Бранд рассказывал. Дорога к перевалу разбита после зимы, нужен ремонт. Мост через Серебрянку скрипит, третий год подряд, латать больше нечем, нужно строить новый. Рудник, заброшенный ещё при отце, мог бы приносить доход, если найти работников. Школа на три деревни осталась с одним учителем, старым и уставшим, нужен второй. Кузнец Хаген, тот самый, которому Эйвен разрешил новый амбар перед отъездом, закончил строительство и теперь просил разрешения на кузницу побольше, потому что заказов стало втрое больше с тех пор, как через перевал потянулись караваны, обслуживающие гарнизон в лунных горах. Эйвен слушал, записывал, задавал вопросы. Не те вопросы, что задавал раньше, быстро и между делами, а медленные, подробные, вдумчивые. Потому что сейчас у него было то, чего не было никогда: время. Время сидеть и думать, и планировать, и считать, и решать не на бегу, а за столом, с картой и пером, как должен решать глава рода. Бранд, сидевший напротив, смотрел на него с выражением, которого Эйвен не мог прочитать. — Что? — спросил Эйвен. — Ничего, — сказал Бранд. — Просто вижу, что ты наконец сидишь на месте достаточно долго, чтобы дослушать до конца. Обычно ты на третьем пункте уже бежишь к контуру. — Контур подождёт. Мне запретили к нему прикасаться. — Вот и хорошо, — сказал Бранд. И впервые за долгое время улыбнулся. Они ездили вместе по деревням в повозке, потому что Марет запретила верхом. По полям, по мельницам, по дорогам. Эйвен видел то, что видел и раньше, но теперь смотрел другими глазами: глазами человека, который знает, что времени мало, и хочет сделать столько, сколько успеет. А потом начались слухи. Первым пришёл Бриннер, староста Верхней деревни, старик с обветренным лицом и руками, похожими на корни старого дуба, который знал каждую тропу во владениях и слышал каждый разговор на ярмарке задолго до того, как он доходил до замка. Он зашёл вечером, сел у камина, выпил эль и без привычной обстоятельности, без долгих предисловий сказал: — Нехорошо, лорд Эйвен. Нехорошо. — Что? — Разговоры. В городах, на ярмарках, в тавернах. Те же, что были перед войной. Только хуже. — Какие? — Что в горах чёрные маги. Что они окопались, плетут свои чёрные дела. Что война была обманом. Что никаких гоблинов не было. Что всё подстроено, чтобы чёрные маги вошли в доверие к короне. — Дальше. — Говорят, нужно прекратить. Выгнать чёрных магов из гор, из замков, из-под защиты короны. Как было раньше. Как было «правильно». — Кто говорит? — Все и никто. Как в прошлый раз: одни слова, в разных городах, одними словами. Как будто кто-то написал речь, раздал, и каждый повторяет. — Организованная кампания, — тихо сказала Мирена, сидевшая в углу с блокнотом. — Как та, о которой Рован писал. — Как та, — подтвердил Бриннер. — Только злее. Тогда шептали, теперь кричат. На площадях, на ярмарках. Люди слушают, люди боятся. Чёрные маги — это страшно, всегда было страшно. А теперь, когда говорят, что война была обманом... — Кто-нибудь пришёл к нашим деревням? — спросил Бранд. — Пока нет. Но дорога к перевалу одна. И по ней ходят. Через неделю пришёл кузнец Хаген, тот самый, с золотыми руками и невозможным характером. — В трактире на развилке, — сказал он. — Вчера. Трое, не местные. Говорили громко, чтобы слышали. Что замок Тенвальд — гнездо тьмы. Что лорд — чёрный маг, колдун, прислужник демонов. Что нужно собраться, прийти, потребовать. Или заставить. — Заставить что? — спросил Бранд. — Уйти. Или хуже. — Что сказали местные? — спросил Эйвен. — Местные знают вас, — сказал кузнец, почесав затылок. — Знают Бранда, знают Хельгу и её пироги. Половина отмахнулась. Четверть промолчала. А четверть... — Слушала, — закончил Эйвен. — Слушала. Люди боятся, лорд. Чёрная магия — это чёрная магия. Им всё равно, что вы спасли гоблинов и разрушил круг. Они не видели. Они видели вас, бледного, с серебряными глазами, с тьмой, от которой мурашки. И им говорят «он опасен», и они думают «а может, правда». Вечером собрался совет. Не магический, а семейный. В библиотеке, у камина. Эйвен, Бранд, Хельга, Марет, Бригит, Мирена. Мирена разложила карту: владения Тенвальд, семь деревень, три дороги, перевал, замок. — Если придут, — сказала она, — придут по главной дороге, через мост, к воротам. Толпа, не армия. С факелами, с вилами, с криками. — Как в старые времена, — тихо сказала Бригит. — Когда жгли ведьм. — Стены выдержат, — сказал Бранд. — Замок — крепость. Ворота дубовые, окованные. Башни три. Запасы на месяц. — Я не буду прятаться за стенами от своих людей, — сказал Эйвен. — Я их лорд. Они мои люди. Я не буду стрелять в них из-за стен, не буду применять магию, не буду защищаться от тех, кого должен защищать. — Они могут убить тебя, — сказала Марет прямо. — Могут. Толпа может, факелы горят, стрелы летят. Я на двадцати процентах тьмы с больным сердцем. Да, могут. — Тогда что? — спросил Бранд. Эйвен встал медленно, с палкой, подошёл к окну и посмотрел на двор, на мост, на дорогу, уходящую в долину. — Я могу их убить, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Даже сейчас, даже на двадцати процентах. Тьма разрушает, это её природа. Один удар — и толпы нет. Это проще всего. Но от этого будет только хуже. Чёрный маг убил людей, пришедших к его замку. Всё, что они говорят, подтвердится: каждый слух, каждый страх, каждое слово. «Видите? Мы говорили. Чёрные маги — убийцы.» И тогда придут не с факелами, а придёт армия. И всё, что мы строили, за что Финн умер, за что Альден сражается при дворе — рухнет в один день. — Тогда что? — повторил Бранд. — Тайный ход, — сказал Эйвен. — Из подвала, через скалу, к горному ручью за восточным хребтом. Бранд, он проходим? — Проходим. Чистил каждый год по привычке. Не думал, что пригодится. — Если придут, мы уйдём. Все. Семья, тётушки, Хельга, Мирена. Через ход, в горы, к поселению гоблинов или к Вариану. Замок пусть берут. Камень не горит, стены выстоят. А мы вернёмся, когда шум уляжется, когда Альден при дворе сделает своё дело, когда правда победит ложь. — Если победит, — тихо сказала Мирена. — Победит. Не может не победить. Потому что правда — это пять тысяч освобождённых гоблинов, молодой шаман у входа в поселение, Тир с камешками, Финн, который встал. Правда — не слова, а люди. Живые и спасённые. Их не сотрёшь. — Но до тех пор мы уходим, — сказал Бранд, понимая. — Уходим, — подтвердил Эйвен. — Пироги можно взять с собой. Хельга, сидевшая молча и слушавшая с руками на коленях, подняла голову. — Пироги я возьму, — сказала она. — И кастрюлю. И рецепты. И одеяло со звёздами. — Хельга... — Двадцать лет я пеку в этой кухне. Растила детей, кормила магов, штопала мантии, собирала осколки после каждого кризиса. Если нужно уйти, уйду. Но не потому, что боюсь, а потому, что мой мальчик жив. И пока он жив, всё остальное отстроим. Бранд положил руку на её ладонь. — Завтра я проверю ход, — сказал он. — Расширю, где нужно. Подготовлю припасы на три дня пути, лошадей к восточному выходу. Если понадобится, будем готовы. — Я предупрежу кузнеца и старосту, — сказал Эйвен. — Те, кто знает нас, помогут, предупредят, если что-то начнётся. — Я соберу зелья, — сказала Мирена, записывая в блокнот. — И напишу Кейрану, чтобы был готов принять нас в поселении. — А я сварю укрепляющее для всех, — сказала Марет, поднимаясь. — Если бежать через горы, понадобятся силы. Они разошлись, каждый к своему делу, каждый зная. Эйвен остался в библиотеке, у камина, с палкой, с картой, с одеялом со звёздами на плечах. Достал перо и написал два письма. Одно Альдену: «В горах неспокойно. Слухи добрались до наших деревень. Те же слова, те же страхи. Готовлю запасной план на случай худшего. Не волнуйся, не собираюсь воевать с собственными людьми. Просто уйду через горы к друзьям. Ты нужнее там, чем здесь. Не приезжай. Делай своё дело. Я справлюсь.» Второе Вариану: «Каналы — 21%. Сердце стабильно. Вокруг волнения. Организованные слухи о чёрных магах. Готовлю эвакуацию на случай нападения. Не волнуйся. Магии не применяю. Благоразумен. P.S. Гобелены на месте. Пока.» *** Он объехал все семь деревень за три дня. В повозке — Марет запретила верхом, и на этот раз Эйвен не стал спорить. Бранд правил лошадьми, Мирена сидела рядом с сумкой зелий на случай, если сердце решит напомнить о себе. Первая деревня — Нижняя, за рекой. Самая большая, сто двадцать дворов, кузнец, мельница и трактир на развилке, тот самый, где трое чужаков говорили громко. Эйвен попросил старосту собрать людей. Не всех, а тех, кто может прийти, кто хочет. Пришли почти все. Стояли на площади у колодца: мужчины, женщины, дети за юбками матерей, старики на скамьях. Кузнец Хаген у своей кузни, со скрещёнными руками, с выражением человека, который уже всё решил и теперь ждёт, когда остальные догонят. Эйвен встал перед ними. С палкой. Бледный, худой, в простой одежде, не в плаще Госпожи, не с мечом и не с крыльями. Просто их лорд. — Я не буду вам врать, — сказал он негромко, но так, что слышали все. — Вы слышали слухи. Может, верите, может, нет. Я пришёл не убеждать, а сказать, что будет. Тишина. Ветер. Скрип флюгера на крыше трактира. — Я чёрный маг. Это правда и это не секрет, никогда не было. Мой отец был чёрным магом, мой дядя — чёрный маг. Род Тенвальд тысячу лет — чёрные маги. Вы это знаете, ваши отцы знали, ваши деды. Тысячу лет этот замок стоит в этих горах, и тысячу лет мы защищаем эту землю от нечисти, от тварей, от всего, что приходит с севера. — Сейчас некоторые говорят, что я опасен, что чёрные маги опасны, что нас нужно изгнать. Может, они правы, может, нет. Я не могу решить это за вас. Но могу сказать одно: если станет неспокойно, если придут те, кто хочет зла не вам, а мне, я хочу, чтобы вы были в безопасности. Он посмотрел на лица, на каждое. Знакомые, те, что видел на приёмных днях, те, чьи проблемы решал, те, кому помогал: Бриннеру с дорогой, Хагену с амбаром, старосте с межой. Те, что кланялись, и те, что отводили глаза. — Поэтому прошу вас. Если начнётся что-то, сделайте одно из двух. Или тихо сидите по домам: закройте двери, закройте ставни, не выходите, переждите. Кто бы ни пришёл, они идут не к вам, а ко мне, к замку, к чёрному магу. Если вы в своих домах, за своими дверями, вас не тронут. — Или второе. Если боитесь, если не уверены, уходите в замок, ко мне. Ворота открыты, стены крепкие, припасов хватит. Я могу защитить вас от нечисти, от тварей, от всего, что не человек. От людей — тяжелее. У меня нет армии и нет гарнизона. Есть я на двадцати процентах силы с палкой вместо меча, Бранд с его топором и Мирена с зельями. Против толпы этого мало. — Лорд... — начал кто-то. — Подождите, я не закончил. Самое важное. — Он обвёл взглядом площадь. — Я не хочу, чтобы вы ввязывались в драку, ни за меня, ни против. Не берите оружие, не выходите на дорогу, не пытайтесь остановить или уговорить. Если придёт толпа, это не ваша война. Это моя. И я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал из-за меня, из-за моей магии, из-за чужого страха. — А вы? — спросил кузнец громко. — Что вы будете делать? — Уйду. Через горы, к друзьям. И вернусь, когда буря уляжется. Замок стоит тысячу лет. Простоит ещё. — Вы убежите, — сказал кто-то из задних рядов. Негромко, но слышно. Эйвен нашёл взглядом говорившего — молодой мужчина, лет двадцати пяти, крепкий, с лицом не злым, а недоверчивым. — Да, — сказал Эйвен спокойно и без обиды. — Убегу. Потому что другой вариант — убить тех, кто придёт. Людей, напуганных, обманутых, но людей. Я могу. Даже сейчас. Тьма разрушает, это её природа. Одно движение руки — и улицы пусты. Но тогда всё, что обо мне говорят, станет правдой. И следующая толпа будет больше. И придёт к вам, не ко мне, к вам: потому что вы жили рядом, терпели, не прогнали, и значит, виноваты. — Я убегу, — повторил Эйвен, — потому что ваши жизни важнее моей гордости. Потому что этот замок — ваш дом, не только мой. Потому что мёртвый герой никому не поможет, а живой трус может вернуться. Кузнец хмыкнул громко и одобрительно. — Мальчик дело говорит, — сказал он и обернулся к остальным. — Если кому интересно моё мнение, а оно никому не интересно, но я скажу всё равно: я знаю Тенвальдов тридцать лет. Бранд честный, Хельга святая, мальчик — чёрный маг, да, и тьма от него — мурашки. Но он пришёл. Сюда. Лично. Бледный, с палкой. Не прислал гонца, не написал указ, а пришёл и сказал: прячьтесь, берегите себя, мне не нужны ваши жизни. Это не то, что делают злые колдуны. Это то, что делают лорды. Старуха на скамье, с клюкой, с лицом, покрытым морщинами, как карта горных троп, подняла руку медленно. — Лорд, — сказала она скрипучим голосом. — Я помню твою бабку. Чёрная ведьма. Страшная. С ней даже козы не спорили. Она приходила каждую зиму и ставила защиту на деревню: от волков, от мора, от всего. Просто приходила, ставила и уходила. Тридцать лет. Ни один волк — ни одну козу. Она посмотрела на Эйвена старыми выцветшими глазами. — Ты её кровь. Вижу. В глазах то же серебро. Если придут, я закрою дверь и буду ждать. Пока ты вернёшься. Как бабка возвращалась. Каждую зиму. Он повторил в каждой деревне: те же слова, тот же голос, те же глаза. В каждой слушали, в каждой молчали, в каждой кто-то кивал, кто-то отводил взгляд, кто-то шептался. Кузнец поехал с ними сам, не спрашивая. Сел в повозку, сказал «подвиньтесь» и в каждой деревне стоял рядом со скрещёнными руками, с лицом, говорившим: я здесь, я с ним, и у меня молот. В пятой деревне, маленькой и горной, на самом краю владений, подошёл мальчик лет десяти, русый и курносый, с глазами круглыми от любопытства. — Правда, что вы чёрный маг? — Правда. — А покажете? — Не сейчас. Когда выздоровлю. Приходи в замок, покажу. Мальчик просиял и убежал. Его мать, с лицом, выражавшим всё, что она думала о детях, задающих вопросы чёрным магам, посмотрела на Эйвена. — Простите, лорд. — Не за что извиняться. В седьмой деревне, последней и самой дальней, староста собрал людей и сказал: — Мы слышали. Поняли. Двери закроем. Но если что — ваших тётушек примем. У меня большой дом, места хватит. Для ведьм всегда хватит. Бригит, стоявшая рядом с повозкой, улыбнулась. — Спасибо. Надеюсь, не понадобится. — Надеемся, — сказал староста. — Но готовы. Вечером в замке Эйвен сидел в кресле у камина, с одеялом, с усталостью, от которой темнело в глазах — три дня в повозке, семь деревень, сотни лиц. Мирена протянула зелье, красное, по расписанию. — Как прошло? — Не знаю, — сказал Эйвен честно. — Кто-то понял, кто-то нет. Кто-то решит за себя, когда придёт время. — Кузнец на твоей стороне. — Кузнец на стороне здравого смысла. Это не всегда одно и то же. Мирена села рядом и помолчала. — Бабка. Та старуха помнит бабку. — Да. — Тысячу лет. Тенвальды тысячу лет приходили, ставили защиту и уходили. Каждую зиму. Ни один волк. Ни одну козу. — Да. — И люди всё равно боятся. — Да. Потому что страх старше памяти. Тьма пугает, всегда пугала и всегда будет. Это не изменить словами. Только временем и делами. Каждую зиму. Тысячу лет. — Ещё тысячу? — Если нужно. Мирена посмотрела на него: на бледное лицо, на серебро в глазах, на палку, прислонённую к креслу. — Ты похож на бабку. Мама говорила. Те же глаза, тот же характер, то же упрямство. — Семейное. — Семейное, — согласилась Мирена и положила голову ему на плечо, как делала в детстве, как делала до Академии, до войны, до Финна. Эйвен обнял её одной рукой. Брат и сестра. У камина. В замке, который стоит тысячу лет. И простоит ещё.