Глава 100. Туман

Они пришли на рассвете. Эйвен почувствовал раньше, чем увидел. Контур замка, встроенный в каждый камень фундамента, дрогнул. Чужие. Много. На дороге к мосту. Он стоял у окна башни и не спал, ночь была неспокойной, браслет пульсировал тревогой, которую Альден, наверное, тоже чувствовал за сотни вёрст. Смотрел на дорогу, выходящую из-за холма. И увидел. Толпа. Не десятки, а сотни. Оранжевые дымящие факелы в предрассветных сумерках. Вилы, топоры, косы. Искажённые, злые, напуганные лица. Неразборчивые крики, сливающиеся в рёв. И среди них — мантии. Белые. Пять, шесть, семь. Белые маги, с боевой энергией, мерцающей на кончиках пальцев. Маги. Эйвен похолодел. Толпа — это страх, крики, факелы. Толпа убегает, когда видит тьму. Толпа живая, чувствующая, способная одуматься. Маги — нет. Маги контролируют, направляют и маги не побегут. — Бранд! — крикнул он и уже не шёл, а бежал по лестнице, спотыкаясь. — Бранд! Они здесь! С магами! Бранд появился мгновенно, одетый, собранный, с топором на поясе. — Сколько? — Сотни. И семь белых магов. Лицо Бранда окаменело. — Тайный ход. Сейчас. — Подожди. Деревня. Нижняя деревня на их пути, они пройдут через неё. И словно в подтверждение — далёкий крик. Не из толпы, а из деревни. Женский, высокий. Потом треск ломающегося дерева. Тонкий горький запах дыма. Они жгут деревню. *** Эйвен вышел на стену. Отсюда было видна нижняя деревня за рекой, в полуверсте от замка. Факелы среди домов, крики, грохот — кто-то выбивал двери. Жёлтый, жадный быстрый огонь на крыше крайнего дома, того, где жил мельник. Люди бежали из домов в ночных рубахах, с детьми на руках. Женщины кричали, мужчины пытались тушить, кто-то стоял, не понимая, что происходит. А толпа шла через деревню, ломая, поджигая, круша. Не всё, а выборочно: двери, которые не открыли, заборы, за которыми прятались, старый деревянный амбар, колодезный журавль зачем-то. Просто потому, что можно. Потому что толпа, когда начинает, не останавливается. Белые маги шли среди толпы. Не впереди, а среди. Не командовали, а направляли, мягко и незаметно. Жест туда, кивок сюда, факел на эту крышу. Они трогают моих людей. Эйвен смотрел, и что-то внутри него, что-то, что Вариан строил неделями, что называлось «благоразумие» и «осторожность» и «береги себя», сгорело. Мгновенно, как сгорает бумага: вспышка, пепел, ничего. Они трогают моих людей. Не его замок, не его стены, не его гобелены, из-за которых Бранд спорил с Варианом. Его людей. Мельника. Кузнеца. Старуху, которая помнила бабку. Мальчика, который спросил «покажете?». — Эйвен! — Мирена рядом, с белым лицом. — Тайный ход! Хельга собирает... — Подожди. — Ты обещал! Обещал Вариану, обещал Альдену, ты... — Подожди, — повторил он тихо, голосом, которого Мирена не слышала никогда. Голосом, в котором была тьма — не серебряная и не звёздная, а чёрная, древняя, та, которая была до звёзд. *** Он закрыл глаза. Двадцать один процент. Это всё, что у него было. Пятая часть, капля в море. Смешно, нелепо, недостаточно для боя, для крыльев, для чего-либо серьёзного. Но достаточно для страха. Потому что тьма разрушает, это её природа. Но прежде, чем разрушить, тьма пугает. Это её первый дар, самый древний и самый простой. Эйвен раскрыл руки ладонями вниз, к камню стены, к замку, к контуру — тысячелетнему, встроенному, спящему. И потянул. Не много. Каплю, серебряную искру из своих неполных каналов. Но капля упала в контур, как камень в озеро, и контур ответил. Замок дрогнул, камень загудел. Тысячелетняя тьма, спавшая в фундаменте, в стенах, в каждой трещине, проснулась. Туман. Он потёк из стен замка, из камня, из земли. Серый, густой и холодный. Не обычный горный туман, а живой и тяжёлый, с серебряными прожилками, которые мерцали в предрассветном свете. Стелился по двору, через ворота, через мост, к деревне. Быстро, бесшумно, неотвратимо. И в тумане — тени. Не настоящие, не демоны и не твари. Иллюзии, старый трюк, детский, академический, из тех, которым учат на втором курсе. Но усиленный контуром, усиленный страхом, усиленный тысячелетним камнем. Тени огромные, чёрные, с горящими серебряными глазами, бесформенные и меняющиеся, с протянутыми руками, с разинутыми ртами, с воем тонким и высоким, от которого волосы вставали дыбом. И иглы. Ледяные, крохотные, острые, как булавки. Не убивающие, а жалящие. Тысячи игл в тумане, в воздухе, в каждом вдохе, впивающиеся в кожу, в руки, в лица. Боль мелкая, острая и раздражающая, как укусы сотни ос. Не ранят, не калечат. Пугают. *** Туман накрыл деревню, и толпа замерла. Одно дело — идти с факелами к замку чёрного мага, когда вокруг рассвет, и рядом сотни, и впереди белые маги, и злость горит ярче факелов. Другое — когда мир исчезает. Когда туман, густой и непроницаемый, проглатывает всё: свет факелов тускнеет и гаснет, лица соседей пропадают, земля под ногами мокрая, скользкая и чужая. И тени — огромные, с глазами, с воем. И иглы, впивающиеся в каждый открытый участок кожи, мелкие, ледяные, бесконечные. Крик. Ещё крик. Факел упал, зашипел в мокрой траве. Кто-то побежал, куда неважно, прочь, от теней, от игл, от тумана. — Стойте! — голос одного из белых магов, резкий и командный. — Стойте! Это иллюзия! Он слаб! Белая вспышка — маг ударил по туману. Луч прорезал серую массу, разогнал клок, и тут же туман сомкнулся, плотнее и гуще, с серебряными прожилками ярче прежнего. Контур, — понял белый маг. — Он использует контур замка. Не свою силу, а контур. — Все маги ко мне! — крикнул он. — Бьём вместе! Разгоним! Но толпа уже бежала. Не все и не организованно, а просто бежали — те, кто пришёл с вилами, те, кто кричал и ломал, те, чья злость, минуту назад яростная, растворилась в тумане, как растворяется сахар в воде. Осталось то, что было под злостью: первобытный животный страх, тот, что старше слов и старше слухов. Бежали обратно, по дороге, через холм, прочь. Маги не бежали. Семеро стояли с посохами и жезлами, белая энергия мерцала и дрожала, но держала. Они не побегут, — понял Эйвен, стоя на стене с руками на камне и тьмой, текущей через контур. — Маги не побегут. Они знают, что это иллюзия. Они опомнятся и продолжат. У него были минуты. Пока маги перегруппируются, пока соберут тех из толпы, кто не убежал далеко, пока разгонят туман — а они разгонят, семеро белых могут, если ударят вместе. Минуты, чтобы вывести людей. *** — Бранд! — крикнул Эйвен, сбегая со стены, палка стучала по ступеням, сердце колотилось, сбиваясь и спотыкаясь. Не сейчас. Потом. — Бранд! Мирена! Все — сейчас! Бранд уже действовал. Без приказа, двадцать лет для этого. Ворота замка открыты. Хельга у ворот с фонарём и голосом, способным перекрыть любую бурю: — Сюда! Все сюда! Быстро! Через двор, в подвал, к восточному ходу! Деревенские бежали к замку через мост, через туман, который расступался перед ними, пропуская. Который знал своих. Контур знал, тьма помнила. Мельник с женой и тремя детьми, босые, в ночных рубахах. Кузнец Хаген с молотом, без семьи, одинокий, бежал не от страха, а к замку, к делу, и по пути подхватил старуху, ту самую, с клюкой, и нёс на руках. — Сколько? — кричал Бранд. — Считаю! — кричала Мирена у ворот, с блокнотом. В тумане, в хаосе, в крике она считала головы, лица, имена. Марет и Бригит в подвале, у тайного хода. Факелы зажжены, припасы уложены, лошади у восточного выхода. Всё как готовили, всё по плану. Эйвен стоял на стене и держал туман. Руки на камне, тьма текла через контур, через камень, через фундамент. Двадцать один процент таял: девятнадцать, семнадцать. Иглы в тумане жалили белых магов, тени выли, туман стоял. Но маги перегруппировывались. Он видел сквозь туман, сквозь тьму: семеро встали кругом, спина к спине, формация. Готовились ударить вместе, одной волной. Быстрее. Быстрее. — Мирена! Сколько?! — Сто четырнадцать! Не хватает семья Олгена, дом на краю, и старый Бирс! — Олген! — крикнул кузнец, уже вернувшийся и уже бегущий обратно в туман, к деревне. — Я за ним! — Кузнец, нет! Но Хаген уже исчез в тумане. С молотом. С невозможным характером. *** Белые маги ударили. Семь лучей одновременно. Белая энергия, яркая и ослепительная, врезалась в туман, и он вздрогнул, затрещал, начал рваться клочьями и лоскутами. Эйвен вцепился в камень и стиснул зубы. Вложил ещё каплю, ещё каплю. Пятнадцать процентов, тринадцать. Туман восстановился, тени взвыли громче. Но ненадолго. Следующий удар, и ещё, и ещё. Семь белых магов били и били, и туман редел, и иглы таяли, и тени бледнели. Пожалуйста. Ещё минуту. Одну минуту. Кузнец вынырнул из тумана. С Олгеном на одном плече, с женой Олгена на другом, с двумя детьми, бегущими следом и вцепившимися в его штаны. И старик Бирс ковылял рядом, матерясь сквозь зубы. — Все! — крикнула Мирена. — Все здесь! — Уходим! — крикнул Бранд. Эйвен отпустил камень. Пальцы свело, руки дрожали, тьма на одиннадцати процентах кончалась. Сердце колотилось так, что рёбра звенели. Туман начал таять быстро, без подпитки контур гас, тени исчезали, иглы испарялись. Через минуту утренний свет, через две ничего, только мокрая трава и запах озона. Но к тому моменту двор замка был пуст, ворота закрыты, а в подвале, в тайном ходе, в темноте — сто двадцать три человека, одна рыжая ведьма, две тётушки, одна Хельга с кастрюлей, один Бранд с топором, один кузнец с молотом и один чёрный маг, бледный как полотно, с палкой, с сердцем, которое билось через раз и обещало разговор с Марет, которого он не переживёт. — Идём, — прошептал он. — Быстро. Пока они ломают ворота.