Глава 101. Исход

Эйвен последним вошёл в тайный ход. Обернулся и посмотрел на подвал замка: на каменные стены, на бочки с вином, которые Бранд берёг для праздников, на полки с соленьями Хельги, на крюки, где висели окорока. На всё привычное, домашнее, тёплое. И поднял руку. Тьма, последняя и скудная, на самом дне каналов, потекла из пальцев в камень, в свод, в стены хода, в каждую трещину и каждый шов. Серебряные нити, тонкие, как паутина, вплелись в породу. Камень сросся. Вход исчез. Там, где мгновение назад зиял тёмный проём, стояла сплошная стена, ровная и цельная, как будто хода никогда не было: ни щели, ни трещины, ни следа. Ни один маг, белый или чёрный, не найдёт, не откроет, не почувствует. Печать Тенвальдов, тысячелетняя, та, которой прадед запечатывал хранилище, та, которую Эйвен нашёл в старых книгах и выучил на всякий случай. Случай пришёл. Руки упали, тяжёлые и мёртвые. Каналы пусты — девять процентов, восемь. — Идём, — сказал он. *** Тайный ход, узкий и низкий, вырубленный в скале, вёл через гору. Факелы у Бранда, у кузнеца, у Марет освещали серые стены, мокрый камень и низкий потолок. Сто двадцать три человека шли молча. Многие босые, некоторые в ночных рубахах. С детьми на руках, со стариками, которых вели под руки. Со скарбом, тем, что успели схватить: одеяло, миска, нож, кукла из тряпок. Хельга шла с кастрюлей в одной руке и узлом с пирогами в другой, в фартуке, с тестом на пальцах, которое так и не отмыла. Бригит вела мать Эйвена и троих стариков, тех, что не могли быстро. Мягко и терпеливо, шаг за шагом. Марет шла рядом с Эйвеном, не говорила, а смотрела: её серые глаза считали пульс, дыхание, цвет кожи, капли пота на висках. Эйвен шёл. Не падал, не останавливался, не садился. Шёл ровным механическим шагом, как идут те, кого держит не тело. Палка стучала по камню, дыхание рваное и хриплое, лицо не бледное, а серое, того цвета, который Мирена видела дважды, и оба раза Эйвен после этого не дышал. — Выпей, — сказала Мирена тихо, догнав и протянув красный пузырёк. — Пожалуйста. Он отмахнулся рукой, не повернув головы. — Потом. — Не потом, а сейчас. Ты серый, руки дрожат, пульс... — Потом, — повторил он сквозь зубы, тем голосом, тихим, ровным и страшным, в котором была не слабость, а злость. Чистая, белая и раскалённая. Не на толпу и не на магов. На тех, кто стоял за ними: кто написал речь и раздал, кто шепнул «идите, ломайте, жгите», кто сидел далеко, в тепле и безопасности, и двигал людей, как фигуры на доске. Они подожгли дом мельника, у которого три дочери, жена и старая мать, и все бежали босиком. Они сломали колодезный журавль, потому что могли. Они привели семерых боевых магов против одного чёрного мага с палкой. Злость держала его, как держит каркас здание, у которого выбили стены. Без злости он бы упал на первой минуте. Каналы пусты, сердце сбивалось и пропускало удары, тьма на восьми процентах еле теплилась. Но злость горела ярко и ровно, и он шёл. *** Ход кончился через два часа. Восточный выход — узкая расщелина в скале за валунами, у горного ручья. Утро серое, холодное и осеннее, горы вокруг, высокие и тёмные. Три лошади, привязанные Брандом заранее, стояли и ждали, фыркая паром. Люди выходили из расщелины, щурились от света и садились на камни, на траву, на землю. Молча и устало. Дети плакали тихо, тем усталым безнадёжным плачем, от которого у взрослых сжимается горло. Хельга немедленно развела костёр и поставила кастрюлю. Из узла достала хлеб, сыр, пироги и начала раздавать: молча, методично, каждому кусок, каждому ребёнку первому. — Далеко? — спросил Бранд. — День пути через перевал к поселению. — Они не пройдут перевал, — Бранд посмотрел на людей, на босые ноги, на ночные рубахи, на стариков. — Не все и не так. — Пройдут. Я проведу. Контур работает, тропа есть, гоблины примут. — Эйвен, — Марет, впервые за два часа, голосом, от которого замолкали короли. — Ты сейчас упадёшь. — Не упаду. — Ты на восьми процентах. Сердце пропускает каждый третий удар. Руки ледяные. Ты серый. — Не упаду. И пошёл. К людям. К своим людям, сидящим на камнях, замёрзшим и потерянным. Шёл от одного к другому и говорил тихо и ровно каждому. Жену мельника обнял за плечи и сказал «дом отстроим». Старуху с клюкой, которую кузнец нёс на руках, посадил на тёплый камень и укутал чьим-то плащом. Мальчику, тому самому, курносому, который спрашивал «покажете?», сказал «покажу, обещал». Мальчик не плакал, смотрел круглыми глазами и верил. Кузнец стоял со скрещёнными руками, с молотом, с лицом, на котором была не злость и не страх, а выражение человека, решившего что-то окончательно. — Куда ведёшь? — В горы. К лунным гоблинам. Они примут, там безопасно. — Гоблины, — повторил кузнец без удивления и без страха. — Ладно. Гоблины так гоблины. Веди. *** Он вёл. Целый день, через горы, по тропам, которые знал контур, по камням, которые помнила тьма. Медленно, потому что старики, потому что дети, потому что босые ноги на горном камне. С привалами каждый час, с водой из горных ручьёв, с пирогами Хельги, которых хватило чудом, как всегда хватало Хельгиных пирогов. Бранд шёл впереди с топором, расчищая тропу. Кузнец в арьергарде, с молотом, следя, чтобы никто не отстал. Мирена с сумкой зелий, перевязывая сбитые ноги, давая обезболивающее тем, кто не мог идти. Марет и Бригит вели стариков и мать Эйвена. Хельга несла чью-то четырёхлетнюю девочку на руках, заснувшую, с куклой из тряпок. И Эйвен среди них, с палкой, с серым лицом, с глазами, в которых серебро горело тускло и слабо. Контур помогал. Семь узлов, чистых и живых, вели, и тропа ложилась под ноги, как ковровая дорожка. Камни не резали, ветер не дул. Горы берегли. Тал-маг ведёт своих. Горы принимают. К вечеру перевал. Последний подъём, последний поворот. И внизу — поселение лунных гоблинов: молодые тонкие светящиеся серебряные деревья, восстановленные и новые каменные дома, огни у входов, у площади, у колодца. *** Молодой шаман вышел навстречу, огромный и серый, с серебряными глазами, которые увидели всё: сто двадцать три человека, босых, замёрзших и напуганных. И одного мага, серого, с палкой, на ногах каким-то невозможным и необъяснимым чудом. — Тал-маг, — сказал шаман. — Что случилось? — Мои люди, — сказал Эйвен на гоблинском, хрипло и еле слышно. — Им нужен кров, еда, тепло. Ненадолго. Пока... — Тал-ран, — сказал шаман, не дослушав. Союзники. И обернулся к поселению, крикнул на гоблинском, громко и командно. Поселение ожило. Гоблины выходили из домов и пещер, огромные и серые, с серебряными глазами. Несли шкуры, еду, воду, огонь. Тир выбежал первым, с серебряными глазами, полными радости, увидел Мирену и бросился к ней, обхватив руками, прижавшись, не отпуская. Деревенские, босые, в ночных рубахах, стояли и смотрели на гоблинов, на огромных серых существ, которые несли им шкуры и еду. Мальчик, курносый и десятилетний, смотрел круглыми глазами не на гоблинов, а на маленького Тира, который, хоть и был ребёнком среди своего народа, смотрел на него сверху вниз. Два мальчика, два народа, смотрели друг на друга. Тир протянул камешек, серый, с серебряной руной. Мальчик взял, посмотрел и улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. Тир не понял слова, но понял улыбку. *** Эйвен устраивал всех. До последнего. Семью мельника в пещеру, тёплую, с источником. Стариков и мать в дом у площади, ближе к огню. Кузнеца рядом с кузней гоблинов, потому что тот посмотрел на гоблинскую наковальню и сказал «неплохо», а это была высшая похвала. Детей в большой дом, где гоблинские женщины уже грели молоко. Хельга нашла гоблинскую кухню, каменную, с огромным очагом, который был ей по пояс. Посмотрела, кивнула и поставила кастрюлю. — Сойдёт, — сказала она. Бранд с шаманом распределял: где кто, сколько еды, какие нужды. Двадцать лет управления замком и двадцать минут, чтобы наладить быт ста двадцати трёх человек в гоблинском поселении. Мирена лечила сбитые ноги, переохлаждение, ушибы. У старика Бирса сердце, и она сидела рядом с ним полчаса, держа за руку и вливая зелёное тепло. А Эйвен ходил, проверял, устраивал, называл каждого по имени, потому что знал каждое имя, за три дня объезда выучил. С серым лицом, ледяными руками, сердце пропускало каждый второй удар, тьма на шести процентах. Или пяти. Мирена шла за ним с пузырьком и с лицом, выражающим всё. — Эйвен. Зелье. Сейчас. — Ещё Бирса нужно... — Бирс устроен. Все устроены. Стой! Он не слышал. Или слышал, но не мог остановиться. Потому что если остановится, злость погаснет. Если злость погаснет, ноги подогнутся. Если ноги подогнутся, все увидят: его люди увидят, что их лорд падает, что мальчик с палкой — просто мальчик. Ещё минуту. Ещё одного. Последнего. Он подошёл к мальчику, курносому, который сидел у костра с Тиром и рассматривал камешек. Рядом его мать, с лицом, на котором усталость, страх и облегчение. — Устроились? — спросил Эйвен. — Да, лорд. Спасибо. Мы... Мир качнулся. Не резко, а мягко, как качается корабль на волне. Потолок стал полом, пол потолком. Звуки отдалились, лица расплылись. И темнота, тёплая и мягкая. Эйвен упал. Тихо, без крика, без звука. Просто ноги перестали держать, и он осел на камень, на бок. Палка откатилась. Глаза закрылись. *** — Эйвен! ЭЙВЕН! Мирена бросилась рядом, руки на шею, пульс. Есть? Нитевидный, сорок ударов в минуту вместо шестидесяти. Но бьётся. — Дышит? — Марет, рядом мгновенно. — Дышит. Каналы пусты, четыре процента, может, три. — Зелье. Красное. Сейчас. И синее, восстанавливающее. И тепло, шкуры, огонь, немедленно. Шаман стоял рядом, огромный и тихий. Посмотрел на Мирену, на Эйвена, лежащего на камне, серого и невесомого. — Тор-калат, — сказал он тихо и поднял Эйвена на руки, как поднимал тогда, когда нёс его в поселение в первый раз. Завернул в шкуру и понёс к пещере, к той самой, с серебряными прожилками, с каменным ложем, с теплом горячих источников. Дом тьмы для мага тьмы. Деревенские люди стояли и смотрели, как огромный серый гоблин несёт их лорда, маленького, худого, без сознания, в шкурах. Кузнец стоял со скрещёнными руками и мокрыми глазами. — Ну вот, — сказал он тихо, никому. — Всех устроил. Всех накормил. Всех уложил. А сам не поел, не выпил, не присел. Лорд, чтоб его. Старуха с клюкой, укутанная в чужой плащ, кивнула. — Как бабка, — сказала она. — Точно как бабка. Та тоже сначала всех, потом себя, потом падала. Кровь Тенвальдов. Упрямая кровь. *** Далеко, в столице, Альден проснулся рывком среди ночи с криком, застрявшим в горле. Серебряный браслет на запястье горел не теплом, а жаром, тревогой и болью. Пульс через серебро слабый, нитевидный, сбивающийся. Эйвен. Альден сел в кровати, схватил браслет обеими руками, прижал к груди, закрыл глаза и послал через связь, через расстояние, через всё золотую нить, тонкую и тёплую, как тогда, как на камне разрушенного круга. Я здесь. Слышишь? Держись. Бейся. Не останавливайся. Далеко, очень далеко, в гоблинской пещере, в шкурах, на каменном ложе, браслет на запястье Эйвена дрогнул и потеплел. Золотая нить, тонкая, как паутина, протянувшаяся через горы, мягко коснулась сердца. И сердце, пропустившее удар, вспомнило. Тук. Тук-тук. Тук-тук-тук. Мирена, считавшая пульс, выдохнула. — Стабилизировался, — прошептала она. — Сам. Как будто кто-то помог. Она посмотрела на браслет, золотой, тёплый, пульсирующий. И поняла. — Альден, — прошептала она. — Спасибо.