Глава 102. Решение

Альден ворвался в кабинет Кристиана на рассвете. Без стука и без предупреждения, в наспех заправленной рубашке, с растрёпанными волосами и с дикими бессонными глазами. Кристиан сидел за столом с пером и бумагами, в безупречной утренней мантии, как будто не было четырёх часов ночи, как будто мир не рушился. Он посмотрел на Альдена, на его лицо, на серебряный браслет на запястье, который Альден сжимал второй рукой, как сжимают рану. — Я еду, — сказал Альден. Кристиан не дрогнул. — Что случилось? — Не знаю. Но что-то. Браслет ночью сбивался, почти останавливался. Я послал импульс через связь, стабилизировалось, но что-то произошло. Что-то серьёзное. Ему плохо, Кристиан. — Сядь. — Я не буду... — Сядь, — повторил Кристиан спокойно и твёрдо, тем единственным тоном, который работал на Альдене. Альден сел на край кресла, прямой и натянутый до предела. — Его письмо неделю назад: «Волнения, слухи, готовлю эвакуацию.» Я думал, он преувеличивает, он всегда преуменьшает, но письмо было спокойное. А теперь браслет. Ночью. Такой же, как тогда, как на круге, как когда он... Он не закончил. — Я еду. Сейчас. Немедленно. Мне плевать на двор, на советников, на Валлиса, на всё. Он там один, с палкой, на двадцати процентах, и что-то случилось. Кристиан молчал и смотрел на Альдена, на юношу с золотыми волосами и синими глазами, в которых горело то, что Кристиан видел в зеркале ровно один раз в жизни, когда их мать умирала и он бежал через три коридора дворца, сбивая стражников. И не стал останавливать. Не потому, что бесполезно, хотя бесполезно. Не потому, что не нашёл слов, он всегда находил слова. А потому, что посмотрел на браслет, пульсирующий и тревожный, и понял то, что понимал давно, но не позволял себе признать: есть вещи сильнее стратегии. — Хорошо, — сказал он. Альден замер. Ждал спора, аргументов, «ты нужнее здесь» и «подожди донесения». — Хорошо? Просто хорошо? — Просто хорошо. — Кристиан встал, подошёл к шкафу, достал карту и развернул на столе. — Но не с одним отрядом. — У меня есть отряд, Кристиан. Ренард, Лира, Бран, тройка. Они здесь, в столице, со мной. — Шестеро магов и горстка бойцов. Этого может не хватить. — Кристиан посмотрел на него с тем редким выражением, в котором сквозь лёд проступало что-то тёплое. — Ты думаешь, я четыре недели при дворе только разговаривал? Я работал. Пока ты ходил по приёмам и говорил речи, я собирал подкрепление для твоего отряда. Тихо, без шума, по одному. Он достал из ящика стола список, аккуратный и пронумерованный. — Двадцать четыре человека. Двенадцать белых магов, двенадцать солдат. Все проверенные, все добровольцы, все из тех, кто был в лунных горах, кто видел, кто знает, кто верит. Вместе с твоим отрядом — три десятка человек. Достаточно, чтобы защитить одного упрямого чёрного мага. Лейтенант Гордон координирует новыми. Помнишь его? — С лунных гор. Боевой маг. Рыжий. Со шрамом. — Он. Из тех, кто дрался в смешанном отряде, кто видел, как чёрные маги прикрывали белых. Он не верит слухам, он верит глазам. — Ты собрал подкрепление за моей спиной. — За твоей спиной, перед твоим носом и по бокам от твоей головы. Ты не заметил, потому что ты идеалист: ты веришь в речи, а я верю в мечи. Речи — чтобы выиграть время. Мечи — когда время кончилось. — Я знал, что рано или поздно те, кто стоит за слухами, перейдут от слов к делу. Слухи — первый шаг, давление — второй, насилие — третий. Это всегда так, во все времена, при всех королях. Я видел его письмо. «Волнения. Эвакуация.» Это третий шаг. — И ты готовился. — Я Валерон. Мы всегда готовимся. — Кристиан сложил карту и протянул Альдену. — Отряд в казармах. Собран, снаряжён, ждёт приказа. Альден стоял с картой в руке, с пульсирующим браслетом. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не благодари. Езжай, найди его, разберись, что произошло. И если кто-то поднял руку на Эйвена Тенвальда и его людей... — Кристиан помолчал. — Тогда это уже не слухи, а преступление. Против подданного короны, против лорда, против героя войны. И это я использую при дворе, против Валлиса, против всех, кто за этим стоит. — Ты думаешь, это организовано? — Я знаю, что организовано. Те же люди, та же схема: слухи, давление, насилие. Рован писал об этом. Организованная кампания, она не прекратилась, она изменила форму. — Кристиан, если это те же люди, что стояли за белыми магами у ритуального круга... — То враг, который сбежал из лунных гор, не сидит без дела, — закончил Кристиан. — Да, я думаю да. И Рован думает. Его последняя записка: «Слежу. Враг ушёл глубоко.» Глубже, чем мы думали. Не только в горах, но и при дворе, в городах, в головах. — Война не кончилась, — сказал Альден. — Война не кончилась. Она изменила поле боя: с гор на улицы, с формаций на слова, с искажённых на людей. Кристиан подошёл к Альдену и положил руки на плечи. — Езжай. Быстро. Возьми отряд, найди Эйвена, защити его. А я здесь, буду делать то, что умею. — Что именно? — То, чему учил отец, — сказал Кристиан и впервые на памяти Альдена улыбнулся. Не кривой придворной улыбкой, а настоящей, острой, опасной. — Побеждать. *** Альден выехал через час, на рассвете. Ренард и Лира по правую руку, Бран по левую, тройка за спиной, и за ними подкрепление Кристиана: двенадцать белых магов, двенадцать солдат, с гербом Валерон на знамени. Тридцать человек. Лейтенант Гордон рядом, рыжий, со шрамом через бровь, со спокойным и профессиональным лицом . — Три дня, — сказал Альден. — Может, два. — Два, — ответил Гордон. — Если не жалеть лошадей. — Не жалеть. Они поскакали через город, через ворота, по дороге на север, в горы. Браслет пульсировал. Тепло. Слабо. Далеко. Держись. Еду. Два дня. А в столице, в пустом кабинете, Кристиан Валерон сел за стол, достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начал писать. Не одно письмо, а двенадцать. Каждое другому адресату, каждое с другими словами, каждое точное, как удар шпаги. Валлис хотел войну слов? Кристиан Валерон принял вызов. *** Они скакали не останавливаясь. Два дня и две ночи. Лошади менялись на станциях, потому что Кристиан позаботился: свежие на каждом перегоне, оплаченные заранее, ждущие. Люди не менялись. Тридцать человек в сёдлах днём и ночью, с короткими привалами на полчаса. Гордон не жаловался, и его люди не жаловались. Они были из тех, кто дрался в лунных горах. Они знали, что значит «срочно». Альден летел впереди, не на крыльях, а на лошади. С лицом, от которого встречные путники сворачивали с дороги, с глазами, в которых не было ничего, кроме одного направления — север. Браслет пульсировал слабо, как свеча, которую вот-вот задует ветер. Каждый час Альден прижимал его к груди, посылал золотую нить, тёплую и живую, и слушал ответ, далёкий и тихий. Бьётся. Ещё бьётся. Ещё жив. На второй день к вечеру — горы, перевал, знакомая дорога, по которой он уезжал, по которой обещал вернуться. *** И замок. Они увидели его с перевала в закатном свете, Альден натянул поводья и лошадь встала. Ворота были распахнуты, не открыты, а выбиты. Одна створка висела на петле, скособоченная, как сломанное крыло, вторая лежала во дворе, расколотая надвое. Мост цел, но перила разломаны, камни сбиты и валялись в реке. Двор — мусор, битая посуда, ломаная мебель. Обрывки ткани — Хельгины занавески, с вышитыми цветами, которые она шила три зимы, втоптаны в грязь. Альден медленно спешился, вошёл через выбитые ворота в разорённый двор и шёл по мусору, по битому стеклу, по обрывкам Хельгиных занавесок. Он видел всё, каждую деталь, каждый осколок, каждую трещину. Дом, который был тёплым, дом, в котором пахло сдобой, дом, в котором Бранд говорил «замок стоит, ты жив, хорошего дня», дом, в котором Хельга пекла пироги с брусникой и ставила каждую неделю в углу стола. Разорённый. Осквернённый. Мёртвый. Чёрная обугленная кухня. Не сгоревшая полностью, каменные стены устояли, но внутри пепел, зола и запах гари. Хельгина печь в которой пеклись пироги, разбита. Кто-то ломал специально, методично, кувалдой. Башня главы рода — окна выбиты. Внутри погром: мебель перевёрнута, книги разбросаны, некоторые порваны. Гобелены, из-за которых Бранд спорил с Варианом, сорваны со стен. Один разрезан крест-накрест. Чашка с неровной ручкой, которую Эйвен слепил в семь лет, лежала на полу в осколках. Альден остановился посреди двора с кулаками, сжатыми так, что ногти впились в ладони. С белым неподвижным лицом. С глазами, в которых горело то, чего в них не бывало никогда, то, что Альден Валерон, мягкий, тёплый и золотой, не позволял себе. Ярость. Не злость и не гнев. Ярость тихая и ледяная, та, которая не кричит, не бьёт и не плачет, та, которая запоминает каждое лицо, каждое имя, каждый осколок. Я найду вас. Каждого. И вы ответите. За чашку. За печь. За занавески. За каждый камень этого дома. — Сэр, — Гордон, рядом, тихо. — Здесь никого. Обыскали весь замок. Пусто. — Деревня, — сказал Альден голосом, который не был его голосом. — Видели огни. Нижняя деревня частично сожжена, но есть дым из уцелевших домов. — Едем. *** Нижняя деревня встретила их настороженно. Половина домов обгорели, крайний мельников — чёрный остов, амбар — пепелище, колодезный журавль сломан. Но люди были: те, кто остался, кто не ушёл с Эйвеном через тайный ход, кто закрыл двери и переждал, как Эйвен просил. Ппожилой староста вышел, с лицом серым от усталости и пепла. — Лорд Валерон, — сказал он, узнав герб. — Что произошло? И староста рассказал. Пришли на рассвете, сотни, с факелами, с белыми магами, семь или восемь. Жгли, ломали, кричали «смерть чёрному колдуну», «очистим землю». Шли к замку. Лорд Эйвен встал на стену, один, бледный, с палкой. И напустил туман, страшный, с тенями, с воем, с ледяными иглами. Толпа побежала, маги — нет, маги били по туману, ломали. Но пока ломали, лорд Эйвен увёл людей, тех, кто успел добежать до замка, через тайный ход. — Сколько ушло? — Сто с лишним. С Брандом, с Хельгой, с тётушками, с лордом. — Куда? — В горы. Говорил, к гоблинам. — А те, кто не ушёл? — Мы закрылись, переждали, как лорд велел. Они прошли мимо, к замку, выбили ворота, ломали внутри часа три. Потом ушли обратно по дороге, откуда пришли. — Кто вёл? — спросил Гордон. — Маги? Кто-то из местных? — Не местные. Никого не узнал. Маги не представлялись. Один главный, высокий, в белой мантии без знаков, командовал, остальные слушали. — Жертвы? — Ранены трое, тяжело никого. Лорд Эйвен велел не сражаться. Мы не сражались. Поэтому живы. Альден слушал и запоминал каждое слово. — Эйвен. Где он? Как он? Староста посмотрел на него и помолчал. — Лорд был плох, — сказал он осторожно. — Ещё до того, как увёл людей. Серый, с палкой, еле стоял. Он держал туман на всю деревню, один. Потом не знаю. *** Перевал. Горная тропа. Контур, пульсирующий в камне. Альден скакал впереди отряда. Лошадь хрипела, тропа сужалась. Он бросил лошадь у подножия и побежал пешком, по камням, вверх, через последний поворот. Поселение. Серебряные деревья, каменные дома, огни, дым из очагов, запах еды, трав и жизни. И люди среди гоблинов, его люди, люди Эйвена, сидящие у костров, в гоблинских шкурах, с мисками и с детьми. Живые. Хельга увидела первой, вскочила с кастрюлей, которую не выпускала. — Альден! Альден! Он не остановился. Прошёл мимо, мимо Хельги, мимо Бранда, который встал, мимо кузнеца, который опустил молот, мимо Мирены, которая выбежала из пещеры с лицом, на котором облегчение и страх одновременно. — Где? — сказал он. Одно слово. — Пещера. Та самая. Альден, он... Он уже шёл. К пещере, к серебряным прожилкам в камне. *** Вошёл. Полумрак. Тепло. Серебряное свечение стен, потолка, воздуха. Запах горных трав. Тишина. И на ложе, в шкурах, в мягком серебряном свете — Эйвен. Бледный, нет, белый, прозрачный, как стекло, как лёд, как то, из чего ушло всё, кроме самой тонкой нити жизни. Чёрные волосы, разметавшиеся по меху, с бусинами, которые серебрились в полумраке. Бескровные губы, тени под глазами. Тонкие руки поверх шкур, с проступающими венами, с браслетом на запястье. Дышал. Еле заметно. Грудь поднималась на полсантиметра и опускалась. Жив. Альден упал на колени на каменный пол рядом с ложем. Руки протянулись и коснулись лица, холодного и острого, с выступающими скулами. Подхватил, приподнял, осторожно, как поднимают то, что может рассыпаться от прикосновения. Прижал к себе, к груди, к сердцу. Обнял руками, телом, всем. И не плакал. Не мог. Слёзы кончились где-то между разорённым двором и разбитой чашкой, между сломанной печью и порванными занавесками. Кончились, и осталась только тишина. Внутри. Огромная и пустая. — Я здесь, — прошептал он в чёрные волосы, в бусины, в запах горных трав и серебряного мха. — Слышишь? Я здесь. Я приехал. Я больше не уеду. Никогда. Слышишь? Всё может гореть: двор, столица, советники, весь мир. Мне всё равно. Я здесь. С тобой. И больше ни шагу. Браслет на запястье Эйвена дрогнул и потеплел. Золотая нить, тонкая и далёкая, вдруг стала близкой, рядом, здесь. Пульс, нитевидный и еле заметный, стал ровнее. *** Лёгкое прикосновение к плечу. Мирена, тихая, с мокрыми глазами и сухим голосом. — Альден. Он очень слаб. Три дня не ест. Я пробовала по капле, как раньше. Не глотает. Зелье с трудом, бульон не берёт. Я не могу его накормить. Может, у тебя получится. Она протянула глиняную миску с тёплым густым бульоном, пахнущим травами. Хельгиным. Даже в гоблинской кухне, в чужом очаге, в чужом котле Хельгин бульон пах домом. Альден взял одной рукой, второй не отпуская Эйвена, ни на секунду. — Ты должен есть, — сказал он тихо и нежно, проведя ладонью по лицу Эйвена, по щеке, по виску, по волосам, привычным движением, тем, которое его руки помнили: девятнадцать дней, каплю за каплей, ночь за ночью. — Слышишь? Должен. Набираться сил. Возвращаться. Устроил Эйвена удобнее на своих руках, голову на сгиб локтя. Поднёс миску к бескровным губам, наклонил осторожно. Капля, золотистая и тёплая, на нижнюю губу. Эйвен не глотнул. Капля скатилась по подбородку, по шее, в шкуры. Ещё одна и ещё. Губы не двигались, горло не сокращалось. Рефлекс, который работал девятнадцать дней назад, молчал. Тело отказывалось, слишком слабое, слишком пустое, слишком далёкое. Альден посмотрел на миску, на Эйвена, на бескровные губы. И решил. Без раздумий и без колебаний, как решал всегда, как решил дышать за него четыре часа, как решил не отпускать девятнадцать дней. Набрал в рот немного, глоток тёплого и солёного бульона. Склонился к Эйвену низко, близко, как склонялся тогда, на камне, когда дышал за него. Нашёл губами его губы, бескровные и холодные, раздвинул мягко и осторожно, и перелил. Медленно, по капле. Бульон, тёплый и живой, потёк между губ, по языку, к горлу. И Эйвен глотнул. Еле заметно, движение горла слабое и рефлекторное, но глотнул. Принял. Не от ложки и не от пузырька, а от губ, от тепла, от Альдена. Ещё глоток. Набрать, склониться, губы к губам, перелить. Глоток и ещё. Медленно и терпеливо, как самое важное дело в его жизни. Потому что оно и было. На пятом глотке Эйвен шевельнулся, еле заметно, пальцы на руке Альдена дрогнули. На седьмом дыхание изменилось, стало глубже. На девятом веки дрогнули и длинные чёрные ресницы затрепетали, как крылья бабочки. А на десятом, когда Альден склонился с очередным глотком, губы Эйвена под его губами шевельнулись. Не принимая бульон. Отвечая. Глаза открылись. Чёрные, мутные, далёкие, как у человека, который всплывает с огромной глубины и видит далеко, высоко, сквозь толщу воды свет. Золотой и тёплый. — Аль...ден... Шёпот. Не голос, а тень голоса. Дуновение. Альден отстранился на сантиметр, чтобы видеть, чтобы глаза встретили глаза. Синие и чёрные. Золото и серебро. — Я здесь. Я с тобой. Я больше тебя не оставлю. Обнял крепче, прижал ближе, голову Эйвена к своей груди, к сердцу. Чтобы слышал стук, ровный, сильный и живой. И Эйвен заплакал, тихо, беззвучно, без сил. Слёзы просто потекли из уголков глаз по вискам, по впалым острым щекам, по подбородку, в шкуры, в руки Альдена. У него не было сил на всхлип, на рыдание. Просто слёзы, как вода из переполненного колодца, как то, что копилось в темноте, в одиночестве, и наконец нашло выход. — Не плачь, — прошептал Альден, вытирая их пальцами. — Не плачь. Слышишь? Я здесь. Я их найду, каждого, и они ответят. За твой дом, за твою печь, за Хельгины занавески, за всё. А твой дом мы восстановим. Вместе. Каждый камень, каждую стену. Новую печь, новые занавески, Хельга сошьёт лучше. Бранд починит мост. Гобелены повесим новые, и Вариан снова будет требовать их снять, и Бранд снова откажет. И всё будет как было. Только лучше. Обещаю. — Аль...ден... ты здесь... это не сон... — Не сон. Я здесь, живой, настоящий. Потрогай, если не веришь. Рука Эйвена, невесомая и дрожащая, поднялась и коснулась щеки Альдена. Мокрой. Потому что Альден тоже плакал оказывается, и не заметил. — Тёплый, — прошептал Эйвен. — Настоящий. — Настоящий. И никуда. Больше никуда. Ни в столицу, ни ко двору, ни к Валлису. Здесь. С тобой. Всегда. — Альден... двор... Кристиан... — Кристиан справится. Он Валерон. А я здесь. С тобой. Потому что это важнее. Ты важнее. Важнее двора, важнее политики, важнее всего. — Всё может гореть? — Всё может гореть синим пламенем. Весь мир. Мне всё равно. Если ты здесь и дышишь и смотришь на меня этими своими невозможными чёрными глазами. Эйвен слабо улыбнулся. — Тогда покорми меня ещё. Альден засмеялся сквозь слёзы, которые, оказывается, не кончились. — С удовольствием. И взял миску, набрал в рот, склонился. Губы к губам. Бульон, тёплый, золотистый и живой, потёк, и Эйвен глотал, медленно, по капле, принимая жизнь из его рта, из его тепла, из его рук. Мирена у входа записала в блокнот: «День четвёртый. Начал есть. Метод нестандартный, но эффективный.» И ниже, мелко, не для блокнота, а для себя: «Финн, ты бы понял. Ты всегда понимал.»