Глава 103. Осколки

Дни снова тянулись, но иначе. Не пустые и не безнадёжные, а наполненные присутствием, теплом, руками, которые держали, голосом, который говорил тихо, ровно и бесконечно. Альден не отходил. Ни на шаг, ни на минуту. Спал с Эйвеном в руках, ел рядом, листал донесения одной рукой, второй обнимая. Отряд Гордона снаружи, в поселении, развернувший лагерь у серебряных деревьев, был не его заботой: Гордон справлялся, Бранд справлялся, Хельга справлялась. Альден справлялся с единственным, что имело значение. Кормил. Держал ночами, когда сон Эйвена не был сном, а был полем боя: тени, крики, огонь, факелы оранжевые и дымящие, лица искажённые и чужие, и крик «смерть чёрному колдуну». Эйвен метался в шкурах, в руках Альдена, пальцы впивались в рубашку, голова моталась, губы шептали неразборчиво и рвано. — ...не трогайте... они мои люди... не трогайте их... — Тише, — шептал Альден, прижимая, обнимая, удерживая. — Тише. Это сон. Только сон. Они в безопасности. Все. Ты их спас. — ...мельник... дом горит... дети босые... — Живы. Все живы. Мельник здесь, дети здесь. Спят в тепле, в шкурах. Хельга кормит их кашей каждое утро. — ...чашка... моя чашка... разбили... — Мы склеим. Или ты сделаешь новую, я помогу. Будет ещё кривее. Обещаю. Иногда Эйвен просыпался резко, с криком, застрявшим в горле, с дикими чёрными глазами, без серебра, не понимая, где он, не узнавая никого. И Альден проговаривал снова и снова. — Я здесь. Я с тобой. Это пещера, у гоблинов. Ты в безопасности. Все в безопасности. Узнавание возвращалось медленно и мучительно. Чёрные глаза фокусировались, находили синие и цеплялись, как утопающий цепляется за верёвку. *** А иногда Эйвен не засыпал и говорил то, от чего у Альдена сжималось горло. — Я плохой глава рода. — Нет. — Я не смог защитить. Замок, деревню, людей. Тысячу лет Тенвальды защищали. А я бежал. С палкой. Через горы. — Ты спас их, — говорил Альден твёрдо, каждый раз одни и те же слова, потому что Эйвен не слышал, не мог услышать, не с первого раза и не с десятого. — Сто двадцать три человека. Ты вывел через горы, через перевал, босых, замёрзших, с детьми, со стариками. На своих одиннадцати процентах. Ты их спас. — Любой лорд... — Ни один лорд в этом королевстве не сделал бы того, что сделал ты. Они послали бы армию, или сдались, или убили нападающих. Ты не убил никого. Напустил туман и иглы, от которых мурашки, а не трупы. Не пролил ни капли крови. Ты самый сдержанный человек, которого я знаю. Потому что ты думаешь не о гордости, а о людях. Иногда после этих слов Эйвен засыпал под голос Альдена, под его руки, под его сердце, бьющееся рядом. А иногда говорил тише, глуше, страшнее. — Я ничтожество. Без эмоций. Как констатируют факт. — Не смей, — говорил Альден. — Вариан был прав. Я не думаю, я бросаюсь. Каждый раз. Отдал всю тьму в круге и умер. Держал туман на одиннадцати процентах и упал. Не слушаю никого. И каждый раз кто-то расплачивается. Финн расплатился жизнью. Мои люди расплачиваются домами. Ты расплачиваешься всем. И на этих словах Альден обнимал его молча и крепко, без слов, потому что слова не работали, потому что Эйвен не слышал. Обнимал и держал, пока слёзы, тихие и беззвучные, не заканчивались, пока дыхание не выравнивалось, пока тело, напряжённое и дрожащее, не обмякало в его руках. *** Ему становилось лучше. Медленно, по осколкам, как собирают разбитое. На третий день сел сам, без помощи, с дрожащими руками, но сам. На пятый вышел из пещеры на свет и на воздух, щурился от утреннего солнца и стоял с палкой и Альденом под руку, и смотрел на поселение, на серебряные деревья, на своих людей, живущих среди гоблинов. Дети играли с гоблинскими детьми. Курносый мальчик и Тир были неразлучны, бегали и смеялись, не понимая слов друг друга и понимая всё остальное. Хельга на гоблинской кухне командовала тремя гоблинскими женщинами, каждая из которых была вдвое выше неё, и они слушались, потому что Хельга. Кузнец Хаген у гоблинской наковальни ковал рядом с гоблинским кузнецом, молча и синхронно: удар, удар, два молота в одном ритме. — Живут, — прошептал Эйвен. — Живут, — подтвердил Альден. — Вместе. Что-то в его глазах изменилось. Не серебро, оно ещё не вернулось, а что-то другое, что Альден узнал. Искра. Маленькая и хрупкая, но искра. Он возвращается. На седьмой день спорил с Миреной о дозировке зелья. На восьмой читал донесения Гордона. На девятый обсуждал с Брандом план восстановления замка. На десятый стал похож на себя: почти, с оговорками, с тенями под глазами, с паузами, когда взгляд уходил куда-то далеко, в место, где горели факелы. Но тот же голос, тот же наклон головы, та же привычка слушать всех и решать по-своему. *** На одиннадцатый день он остановился. Посреди фразы, посреди разговора с Брандом о кровле северной башни. Замер с открытым ртом и расширившимися глазами. — Мама, — сказал он. — Где мама. Голос изменился из спокойного в тот, который Альден слышал в кошмарах. Тонкий, высокий, детский. — Она была в замке, в восточном крыле, с сиделкой. Где она? Мы вывели её? Он вскочил, палка упала, руки схватили Бранда за плечи. — Бранд! Она не ходит сама, она не понимает, что происходит, ГДЕ ОНА? Мирена появилась рядом мгновенно, руки на плечи Эйвена, мягко и крепко. — Тише. Дыши. Смотри на меня. Дыши. — Мирена, мама... — Она здесь. В поселении. В пещере рядом с моей. Бригит вывела её через ход, первой, ещё до того, как ты напустил туман. Мама была первой, кого мы вывели. Она в безопасности, тётушка Бригит не отходит от неё. Эйвен стоял без палки и без опоры, качаясь. Его руки на плечах Бранда дрожали. — Я забыл, — прошептал он. — Одиннадцать дней. Думал о замке, о людях, о стенах, о кровле. И забыл о маме. О своей маме. — Ты был без сознания четыре дня, — сказала Мирена. — Потом едва мог сидеть. Ты не забыл, ты не мог. — Я хочу её видеть. Сейчас. *** Пещера рядом с Мирениной, маленькая и тёплая, с серебряными прожилками, мягко светящимися, с запахом трав Бригит, зелёных и успокаивающих. Бригит сидела у ложа с вязанием и тихой песней. Увидела Эйвена в проёме и её лицо изменилось: мягкое, доброе лицо стало осторожным. — Эйвен, — сказала она тихо. — Она спит. Но ты знаешь... — Знаю, — сказал он. Бригит посмотрела на него, на его лицо, на его глаза, и не вышла. Не на этот раз. Осталась стоять у ложа, между племянником и его матерью, как стояла десять лет, как стояла всегда. Эйвен стоял у входа. Не входил. Смотрел. На ложе, в шкурах, под одеялом, с серебряным мхом на подушке лежала женщина. Худая и бледная, с чёрными волосами, длинными и спутанными, с ранней сединой на висках. С лицом, красивым когда-то, давно, в другой жизни. Сейчас пустым и неподвижным. Его мать. Она спала тихо и ровно, как спала всегда. Десять лет. С того дня, когда Эйвену было восемь, и мир взорвался, и отец погиб, и что-то в её голове сломалось навсегда. Она не знала о войне, о горах, о гоблинах. Не знала, что её сын стал высшим магом, спас пять тысяч жизней, умер и вернулся. Не знала, что замок разорён. Просто спала. И иногда открывала глаза и кричала, потому что видела тьму. Его тьму. Ту, которая текла в крови её сына и приводила её в ужас, в тот глубокий животный ужас, который не подчиняется разуму и не знает слов. Бригит кормила её, мыла, переодевала и пела песни. Десять лет. Каждый день. И десять лет следила, чтобы Эйвен не подходил слишком близко. Эйвен стоял у входа и не мог войти. Не потому, что не хотел. Потому что знал: если подойдёт, если коснётся, даже спящая, она почувствует тьму. Её тело отодвинется, инстинктивно, бессознательно, как отодвигаются от огня. А если проснётся, если откроет глаза и увидит его, стоящего рядом, с серебром в глазах, с тьмой, которая возвращается, каплю за каплей, в его каналы, она закричит. Как кричала, когда ему было девять, и он пришёл к ней в комнату, и протянул руку, и она увидела его пальцы, и серебро, и то, чего она боялась больше всего на свете, и закричала так, что прибежала Бригит, и Хельга, и Бранд, и маленький Эйвен стоял в коридоре и не понимал, почему мама кричит, когда он рядом. Потом понял. И больше не подходил. — Я не могу к ней подойти, — прошептал он. — Десять лет не могу. Она чувствует тьму. Даже во сне. Даже без сознания. Я её сын, и она боится меня больше, чем всего остального на свете. Альден стоял за ним близко, не касаясь, потому что это не то, что можно исправить прикосновением. — Она больна, Эйвен. Это не она боится. Это болезнь. — Я знаю. Я знаю, что это болезнь, и что она не виновата, и что тьма для неё — это то, что убило моего отца, и сломало её мир, и отняло всё. Я знаю. Но от этого не легче. Потому что я смотрю на неё и вижу свою мать, а она смотрит на меня и видит тьму. И я не могу это изменить. Не могу вытащить из себя то, что я есть. Не могу перестать быть чёрным магом. Не могу стать тем сыном, которого она могла бы обнять. Он стоял у входа и смотрел. На её руки, тонкие, с длинными пальцами. Его руки такие же: те же пальцы, та же форма ногтей, та же линия от запястья к мизинцу. Он мог пересчитать веснушки на её запястье, потому что выучил их наизусть, с расстояния в три шага, за десять лет. Ближе он не подходил. — Каждый год, на её день рождения, — прошептал он, — я прошу Бригит положить серебряный мох ей на подушку. Потому что Бригит сказала, ей нравился запах. Тогда, когда она ещё была собой. И я стою в коридоре, и слушаю, как Бригит поёт ей, и представляю, что это я сижу рядом. Что это моя рука на её лбу. Что она улыбается мне. Десять лет я представляю. Голос сломался. Бригит, стоявшая у ложа, отвернулась. Её плечи вздрогнули. — Она красивая, — прошептал Альден. — Ты похож на неё. Руки, пальцы, линия подбородка. — Она не знает. Ничего. Не знает, что я её люблю. Что я каждый вечер проверяю, горит ли свет в её окне. Что я прошу Хельгу варить тот отвар из ромашки, который она пила раньше, хотя Марет говорит, что ей всё равно, что пить. Мне — не всё равно. — Она знает, — сказал Альден. — Не здесь, может быть, нет. Но где-то, там, куда мы не можем дотянуться. — Ты не можешь этого знать. — Не могу. Но верю. Потому что если Госпожа слышит, если горы помнят, если контур чувствует, то мать чувствует тем более. Эйвен не подошёл ближе. Не наклонился. Не коснулся. Потому что если коснётся, она вздрогнет во сне и отодвинется, и это будет больнее, чем всё, что с ним случилось за последние месяцы. Больнее формации, и круга, и четырёх часов без сердцебиения, и разорённого замка. Больнее всего. Он стоял у входа и прошептал, тихо, чтобы она не услышала, чтобы тьма в его голосе не коснулась её сна. — Мама. Это я. Эйвен. Ты в безопасности. Я рядом. Не близко, не так, как хотел бы. Но рядом. Всегда. Бригит подошла к нему и положила руку на плечо. Тёплую, пахнущую травами и землёй. — Она спит спокойно, — сказала Бригит тихо. — Здесь, в горах, ей лучше. Воздух. Тишина. Серебряный мох в стенах. Она не кричала ни разу с тех пор, как мы пришли. — Потому что меня не было рядом, — прошептал Эйвен. — Потому что горы лечат, — мягко сказала Бригит. — Не всё. Но что-то. Дай ей время. Альден увёл его за руку, из пещеры, на воздух, к серебряным деревьям, к свету. Эйвен шёл, держась за его руку, с мокрым лицом, с глазами, в которых впервые за дни мелькнуло серебро. Не много, искра, капля. Но серебро. Возвращается. Медленно, по осколкам. Но возвращается. И я здесь. И никуда не уйду. *** Птица прилетела на рассвете четырнадцатого дня. Не ворон, как у Вариана. Сокол, золотой и светящийся, магический конструкт, сотканный из белой энергии, с перьями, мерцающими, как жидкий свет. От Кристиана, такая птица стоила магу трёх часов концентрации и половины дневного резерва. Значит, важное. Сокол влетел в пещеру сквозь утренний свет и сел на руку Альдена, сияющий и невесомый. Раскрыл клюв и заговорил голосом Кристиана, ровным, холодным и точным. «Альден. Коротко, без лирики. Первое: нападение на замок Тенвальд не стихийное. Организовано, финансировано. Белые маги не из корпуса, а наёмники. Семь человек. Трое идентифицированы — бывшие ученики Кордена. Его школа, его методы, его формула конвертации. Корден в тюрьме, но его ученики на свободе. До сих пор. Второе: Валлис отстранён от должности. Вчера, королевским указом. Дорнан нашёл переписку — Валлис координировал кампанию слухов через посредников. Не один, с группой. Имена у меня. Расследование идёт. Третье: Рован прислал сообщение. Одно слово: "Близко." Больше ничего. Четвёртое: король в ярости. Нападение на лорда, героя войны, кавалера Серебряной Звезды — государственное преступление. Указ о розыске подписан. Армейский отряд выслан для восстановления порядка во владениях Тенвальд. Двести человек, будут через неделю. Пятое: я сделал то, что обещал. Двенадцать писем, двенадцать адресатов, каждое попало. Валлис — первая фигура, не последняя. Работаю дальше. Шестое: передай Эйвену, что его замок будет восстановлен за счёт короны. Личное распоряжение, не обсуждается. Пусть не спорит. Седьмое: береги себя. И его. Я справлюсь. Кристиан.» Сокол замолчал, сложил крылья и растаял золотыми искрами, осевшими на руку Альдена и погасшими. Эйвен сидел в каменном гоблинском кресле со шкурами, слушал молча. Его лицо, бледное, но уже не серое и не прозрачное, было неподвижным. Глаза с возвращающимся серебром смотрели на то место, где только что сидел сокол. — Ученики Кордена, — сказал он тихо. — Корден в тюрьме, но его школа жива. Его формула конвертации жива. Его люди на свободе. — Были на свободе. Троих идентифицировали. — Троих из семи. — Кристиан найдёт остальных. — Кристиан найдёт исполнителей, — сказал Эйвен. — Не заказчика. *** Альден сел рядом и посмотрел на Эйвена, на его лицо, на выражение, которое узнавал: не отчаяние, не злость, а мысль, холодная и точная, та, что появлялась, когда Эйвен переставал быть мальчиком с палкой и становился тем, кем был — стратегом, который видит доску целиком. — Рассказывай, — сказал Альден. — Что ты видишь. — Линии, которые сходятся. Слухи организованы. Нападение организовано. Ученики Кордена организованы. Валлис координировал. Но Валлис — советник, не лидер. Он не мог придумать это сам. Кто-то стоял за ним, как кто-то стоял за Корденом, как кто-то стоял за формациями в горах, как кто-то являлся во снах и обещал «новый мир». — Чёрный маг. Тот, который сбежал дважды. — Тот, чья аура знакома. Тот, кого Рован ищет. И теперь «близко». Эйвен помолчал и посмотрел в серебряные прожилки стен. — Подумай. Кампания слухов — это не просто ненависть к чёрным магам, а стратегия. Сначала слухи, потом давление, потом насилие. Цель не замок Тенвальд, цель — то, что мы построили: союз, смешанные отряды, двойной щит, контур. Кто-то очень не хочет, чтобы это существовало, настолько, что организует нападение на лорда и рискует королевским гневом. Потому что если мы вместе, мы достаточно сильны, чтобы победить. А если порознь — слабые. И тогда следующая война, и в ней мы проиграем. — Враг не глупый. — Он проиграл в горах и сменил тактику. Зачем уничтожать нас, если можно заставить нас уничтожить друг друга? Зачем формации, если есть страх? Зачем искажённые, если есть люди с факелами? — Люди опаснее искажённых, — тихо сказал Альден. — Потому что искажённых можно освободить. А людей нужно убеждать. И это дольше, труднее и больнее. Кристиан делает своё дело при дворе. Рован ищет заказчика, и «близко» от Рована — это много. Когда он найдёт, мы будем знать кто, где и зачем. А мы должны быть готовы. Не на двадцати процентах с палкой, а по-настоящему. Тьма должна вернуться, каналы наполниться, сердце окрепнуть. И Тень Песни ждёт в камне, в долине. Я должен вернуться за ней. — Сколько времени? — Месяц, может, два. До полного восстановления, может, три. Но через месяц — пятьдесят процентов. Этого хватит. — Для чего? — Чтобы закончить войну. По-настоящему. Не разрушить очередную формацию и не упасть замертво. Найти того, кто стоит за всем. Посмотреть ему в лицо. И остановить так, чтобы не пришлось начинать сначала. — Не один, — сказал Альден. — Не один. Никогда больше. Я научился. Дорогой ценой, но научился. В прошлый раз я бросился один, воткнул меч, отдал всё и умер. И враг сбежал, потому что я думал, что нужно сделать, но не думал, что будет после. В этот раз — план. С Кристианом при дворе, с Рованом в тени, с Варианом в горах, с Гордоном на земле, с гоблинами рядом и с тобой всегда. Не один удар, а всё вместе, всё одновременно, чтобы ему некуда было бежать. — Как контур, — сказал Альден. — Семь узлов, замкнутый круг, без разрывов. Эйвен посмотрел на него и улыбнулся. Впервые за дни, не тенью и не намёком, а настоящей улыбкой. Слабой, но настоящей. — Как контур. Именно. *** Альден писал вечером, в пещере, при свете серебряных прожилок. Эйвен спал, наконец спокойно, без кошмаров, просто спал, с головой на шкурах и бусинами в волосах. Альден сидел рядом на каменном полу, с листом бумаги на коленях, с пером и гоблинской каменной чернильницей с серебряными рунами. Писал долго, зачёркивал, начинал заново. К полуночи закончил. «Кристиан. Получил. Понял. Спасибо за всё: за отряд, за Валлиса, за замок, за двенадцать писем. Ты сделал за месяц больше, чем я сделал бы за год. Признаю. Не привыкай. Эйвен жив. Приходит в себя медленно. Каналы были на восьми процентах, когда я приехал, сейчас четырнадцать. Возвращается, но не быстро. Замок видел. Не буду описывать. Скажу одно: они разбили чашку, которую Эйвен слепил в семь лет. Глиняную, с неровной ручкой. Она стояла на тумбочке десять лет. Из-за этой мелочи я готов найти каждого из семи белых магов и показать им, что умеет кавалер Золотого Щита, когда он по-настоящему зол. Но я не для этого пишу. Мне нужна твоя помощь. Семь белых магов. Ты идентифицировал троих. Мне нужны все семь, и мне нужно не просто найти, а разоблачить. Публично, при дворе, перед королём, перед магическим советом. Сейчас слухи говорят: «чёрные маги опасны». Народ верит, потому что боится. Против страха нужны не слова, а факты. И факт вот какой: на лорда Тенвальда, героя войны, напали не чёрные маги, а белые. Ученики Кордена, того самого, который создал формулу конвертации белой энергии в прах. Те, кто кричит «чёрные маги опасны», сами подожгли деревню и разорили дом. Это переворачивает всё. Чтобы это сработало, мне нужны все семь с именами, доказательствами, показаниями свидетелей — а их сто двадцать три, — с магическими сигнатурами и с перепиской, если найдёшь. И мне нужно связать их с Валлисом: одна линия, один заговор, от слухов до нападения. Дорнан. Он сломлен тем, что белые маги оказались предателями. Он ищет искупления. Скажи ему: «Вот семь магов, которые напали на героя войны. Они из школы Кордена. Найди их и восстанови честь корпуса.» Он сделает. Ворнен. Покажи ему факты: формулу конвертации Кордена, которую его ученики используют. Ворнен учёный, он верит не словам, а формулам. Покажи, что школа Кордена — не теория, а горящие дома и разбитые ворота замка лорда, чьи формулы Ворнен цитировал двадцать три раза. Эйвен считает, за всем стоит один человек. Чёрный маг, сбежавший из лунных гор дважды. Рован «близко». Когда найдёт, нам понадобится полная цепочка — от исполнителей к заказчику. Без разрывов. Как контур. Мы не можем проиграть эту войну, Кристиан. Потому что она не за горы и не за замок, а за будущее. За мир, в котором мальчик десяти лет может подойти к чёрному магу и спросить «покажете?» — и не бояться. Держись, брат. Мы Валероны. Мы побеждаем. Альден. P.S. Скажи королю — лорд Тенвальд благодарит за восстановление замка. И не спорит. Впервые в жизни. Запиши дату.» *** Утром Альден вышел на площадь поселения, к серебряным деревьям, под открытое небо. Поднял руки, закрыл глаза, и золотая энергия потекла из ладоней, сплетаясь и формируясь: крылья, клюв, хвост, перья из чистого света. Сокол, золотой и мерцающий, расправил крылья на его руке. С письмом, вплетённым в свет. — Лети. Быстро. К Кристиану. Сокол взмыл, и золотая точка стрелой полетела на юг. — Красивый, — сказал голос за спиной. Он обернулся. Эйвен стоял в проёме пещеры, с палкой, бледный, но стоял сам. И в глазах слабо мерцало серебро. — Ты должен лежать, — сказал Альден. — Я должен видеть, как мой побратим запускает магических птиц. Это терапевтически полезно. Я решил. — Ты решил. — Я глава рода. Мне можно. Альден подошёл и встал рядом, плечо к плечу. Два юноши на краю гоблинского поселения, на краю войны, которая ещё не кончилась. — Кристиан справится? — спросил Эйвен. — Кристиан — Валерон. Он всегда справляется. — Как и ты. Тишина. Утро. Серебряные деревья. — Ты написал «мы побеждаем», — сказал Эйвен тихо. — Это правда? Альден посмотрел на него. На бледное лицо, на серебро в глазах, на палку, на бусины в чёрных волосах — все на месте, ни одна не потерялась. — Правда, — сказал он. И в это утро, на краю гоблинского поселения, в горах, где контур пульсировал семью узлами, они оба в это поверили.