Глава 104. Дальний родственник

Вариан появился, как появлялся всегда: без предупреждения, без письма, без ворона. Просто вышел из-за скалы на горной тропе в чёрном плаще с одной звездой, с лицом, высеченным из гранита, с аурой, от которой тяжелел воздух. Гоблинский дозорный, молодой воин с серебряным копьём, увидел его первым и инстинктивно отступил на шаг, потому что от Вариана Тенвальда шарахались все. Всегда. Даже те, кто знал его, и даже те, кто не боялся ничего. Деревенские, сидевшие у костров, замерли. Дети спрятались за матерей. Кузнец сжал молот. Хельга выглянула из кухни и сказала «о богини». Вариан прошёл через поселение мимо серебряных деревьев, мимо костров, мимо расступающихся людей. Не смотрел по сторонам, не здоровался, не замедлял шаг. Подошёл к Бранду, стоявшему у входа в пещеру с топором и с лицом, на котором удивление, облегчение и привычная настороженность отражались одновременно. — Где этот идиот? — холодно спросил Вариан. Бранд не спросил «какой» и не уточнил. Кивнул на пещеру. — Внутри. С Альденом. Вариан вошёл без стука, потому что в пещерах не стучат и потому что Вариан. *** Эйвен сидел в кресле с книгой и одеялом на плечах, не звёздным, то осталось в замке, а гоблинским, из горного меха. Альден рядом, на ложе, с донесением Гордона. Они подняли головы одновременно. Вариан стоял в проёме. Чёрный плащ, одна звезда, каменное лицо. Он смотрел на Эйвена: на бледное лицо, на ввалившиеся щёки, на тени под глазами, на тонкие руки, на палку у кресла. На всё, что осталось от мальчика, который месяц назад стоял на стене замка и обещал быть благоразумным. И что-то в бесстрастных чёрных глазах Вариана Тенвальда дрогнуло. Не мускул и не бровь, а что-то глубже, за каменной маской, за годами одиночества, за привычкой не показывать ничего никому и никогда. Он подошёл двумя шагами и обнял Эйвена. Просто обнял. Молча и крепко. Руками, которые умели только разрушать, потому что тьма, потому что Тенвальд, потому что десятилетия в пустом замке. Руками, которые никого не обнимали, может быть, вообще никогда. Неуклюже, коротко, жёстко, как обнимает человек, который не умеет, но должен, потому что если не сейчас, то когда. Эйвен в его руках замер на секунду, не дыша, потому что Вариан обнимает, Вариан Тенвальд обнимает. Потом рассмеялся тихо и хрипло, с той интонацией, которая бывает, когда одновременно хочется плакать и смеяться, и смех побеждает, потому что плакать уже не осталось сил. — Если ты не ругаешься, — сказал он, — значит, я выгляжу совсем жалко. Вариан отстранился мгновенно, как будто обжёгся. Одёрнул плащ, вернул на лицо маску, каменную и безупречную, как будто ничего не было, как будто показалось. — Не надейся. Прямо сейчас и начну. *** Он отступил на шаг, скрестил руки и посмотрел сверху вниз тем взглядом, от которого ученики Академии бледнели, а маги с тридцатилетним стажем вспоминали, что у них срочные дела. — Ты чем думал, глава рода? Толпа с магами, семь белых магов, боевых и подготовленных. Ты на двадцати процентах, с палкой, с больным сердцем, без меча, без подмоги, без единого союзника, способного поставить щит. И ты что? Напустил туман? Вывел людей через горы? Один? — Не один. С Брандом, с Миреной, с... — С Брандом, который не маг, и с Миреной, которая ведьма. С кузнецом, у которого молот, и с Хельгой, у которой кастрюля. Это не подмога, это обоз. — Дядя... — Ты почему не попросил помощи? — Вариан наклонился близко, и его чёрные глаза были на расстоянии ладони. — У тебя магическая птица, связующая сеть Сигрун, браслет, через который можно позвать Альдена одним импульсом, контур, через который можно связаться с гоблинами за час. У тебя — я, в двух днях пути, с полной силой, со всем, что нужно. Ты мог позвать любого, всех. Ты не позвал. — Я не хотел навлекать неприятности ещё на кого-нибудь, — тихо сказал Эйвен. Вариан выпрямился, и его лицо, если это возможно, стало ещё холоднее. — Так можно говорить, — сказал он, — когда ты можешь справиться сам. Ты считаешь, что хорошо справился сам? Эйвен опустил голову и посмотрел на свои руки, тонкие и дрожащие, на палку, на одеяло. — Нет. Я не справился. *** Он поднял голову, посмотрел на Вариана, потом на Альдена, сидящего на ложе и молчащего, потом снова на Вариана. И встал. Медленно, с трудом, держась за подлокотник. Выпрямился, насколько мог. И опустился на колени перед Варианом, на каменный пол пещеры. — Эйвен... — начал Альден. — Мне нет прощения, — сказал Эйвен тихо, ровно и без дрожи, голосом формальным и ритуальным, тем, которым говорят слова, имеющие вес. — Я подверг опасности свой род, свою семью, своих людей. Не защитил замок, потерял дом, который тысячу лет стоял в этих горах. Я недостоин быть главой рода. И прошу тебя принять это звание. Ты Тенвальд, сильнейший из нас. Ты сохранишь род лучше, чем я. Вариан стоял неподвижно, и на его лице впервые на памяти Альдена было выражение. Настоящее, не маска и не камень. И это выражение было — ужас. — Что ты творишь? — сказал он тихо, севшим голосом. — Я передаю... — Встань. Немедленно. Встань. Сейчас. Вариан наклонился, схватил Эйвена за плечи и поднял — не грубо, не резко, но с той силой, которая не принимала возражений. Поставил на ноги и держал за плечи, не отпуская. — Не смей. Не смей никогда вставать передо мной на колени. Ты глава рода, единственный прямой наследник, ты Тенвальд. А я... — он замолчал на мгновение, и его руки на плечах Эйвена сжались. — А я просто твой дальний родственник. Дальний, Эйвен. Седьмое колено, боковая ветвь. Я не могу быть главой рода и не имею права. Кровь не та, линия не та. Замок не примет, контур не признает. Тысяча лет по прямой линии, и ты последний в ней. Без тебя рода нет. Не потому что некому управлять, а потому что кровь, магия, связь с землёй — то, что нельзя передать, нельзя украсть и нельзя отдать по собственному желанию, стоя на коленях в гоблинской пещере. — Так что в следующий раз, когда к твоему замку идёт толпа с магами, — продолжил Вариан, отпуская его плечи, отступая на шаг и возвращая медленно, с усилием, каменную маску, — ты думаешь, прежде чем совершить очередной безумный поступок. И зовёшь. Меня, Альдена, Сигрун, гоблинов, хоть самого Лорда Праха, если он согласится помочь. Но не справляешься один. Потому что ты не один и никогда не был один. И если ты этого ещё не понял, то ты глупее, чем я думал. А я думал — ты очень глупый. *** Эйвен стоял без палки и без опоры, покачиваясь. — Дядя. — Что? — Ты сказал «дальний родственник». — Сказал. Потому что факт. — Ты не дальний, — сказал Эйвен тихо. — Ты самый близкий. После Мирены, после Альдена. Ты семья. Настоящая. Не седьмое колено, не боковая ветвь. Семья. Вариан молчал. Каменное лицо, чёрные глаза, опущенные вдоль тела руки. — Это, — сказал он наконец, — не имеет отношения к обсуждаемому вопросу. — Имеет. — Не имеет. Приходи в себя, хватит валяться. Нам нужно обсудить дальнейшие действия. Я не собираюсь торчать в гоблинской пещере вечность. — Ты останешься? — Пока — да. У меня свободная неделя, волнения на моих землях улажены, виновные наказаны, подробности не важны. Я приехал, потому что... — он замолчал. — Потому что получил донесение о нападении на замок. Из сети Сигрун. Через четыре часа после того, как это произошло. — Четыре часа. Ты знал через четыре часа? — Знал. И ехал два дня. Альден приехал раньше. Он посмотрел на Альдена, стоящего у ложа с серьёзным лицом. — Валерон. — Вариан. — Хорошо, что ты здесь. — Хорошо, что ты тоже. *** — А теперь, — сказал Вариан, поворачиваясь к Эйвену, — сядь. В кресло, не на колени. В кресло. И расскажи мне всё с начала: что произошло, что ты сделал, что мы будем делать. По порядку и без лирики. — Без постскриптумов? — Без постскриптумов. Эйвен сел в кресло и укутался в одеяло. И начал рассказывать. А Вариан слушал. Молча и внимательно. С каменным лицом и руками, которые под плащом, где никто не видел, всё ещё дрожали.