Глава 105. Ночной разговор

Ночь. Пещера. Серебряные прожилки мерцали тихо, как далёкие звёзды. Тепло горячих источников поднималось из глубины, согревая камень, шкуры и воздух. Альден лежал, Эйвен в его руках, голова на груди. Привычно и правильно, единственная позиция, в которой мир был на месте, в которой браслеты, золотой и серебряный, пульсировали в одном ритме, в которой тревоги отступали на шаг, давая дышать. Эйвен не спал. Альден чувствовал по дыханию, по ресницам, которые щекотали кожу, по пальцам, которые чуть двигались на его рубашке. Думает. Потом Эйвен медленно приподнялся, опёрся на локоть и посмотрел на Альдена сверху вниз чёрными серьёзными глазами, в которых серебро мерцало в полумраке. — Альден. — М? — Я попробую поговорить с Чёрной Госпожой. Альден не вздрогнул и не напрягся. Просто посмотрел в чёрные глаза, в серебро. — Сейчас? — Сейчас. Ночью легче, тьма ближе. И мне нужны ответы. Если всё, что происходит — слухи, нападения, тот маг — если это козни Лорда Праха, то это может быть опаснее, чем мы думаем. — Я знаю. — Не волнуйся, — Эйвен легко коснулся его щеки. — Если я буду долго и крепко спать, это нормально. Я никогда не знаю, сколько времени займёт разговор. Иногда минуты, иногда часы, там время идёт по-другому. — Я знаю, — повторил Альден и поднял руку, накрыв его ладонь на своей щеке. — Поговори со своей Госпожой. Я буду тебя держать, столько, сколько надо. Никуда не денусь. — Обещаешь? — Обещаю. Когда я куда-нибудь девался? Эйвен улыбнулся, лёг обратно, голова на грудь Альдена, закрыл глаза и прижался щекой к его сердцу, слушая стук, ровный, тёплый и живой. Потом выдохнул длинно, медленно и ушёл. Не физически. Тело осталось, тёплое и дышащее, но пустое, как дом, из которого хозяин вышел. Дыхание стало глубже и ровнее, пульс замедлился, лицо разгладилось. Альден обнял крепче, закрыл глаза и стал ждать. *** Поле. Ночное и бескрайнее. Чёрная мягкая трава, серебрящаяся под лунным светом. Небо без края и без горизонта, всё звёзды. Миллионы. Близкие, такие близкие, что казалось, протяни руку и коснёшься. Эйвен стоял босиком на чёрной траве, в белой рубашке, без палки, без боли, без слабости. Здесь его тело не знало болезни, каналы были полны, сердце билось ровно. Здесь он был целым. — Госпожа, — позвал он тихо, в звёзды, в ночь. Она появилась, как появлялась всегда: не из воздуха, а из тьмы, из той, которая была до звёзд. Высокая, в серебряном платье, текущем, как вода. Чёрные длинные волосы с серебряными нитями звёзд. Чёрные бездонные глаза с серебряными точками созвездий. Красивая. Страшная. Бесконечная. Она посмотрела на него и её нечеловеческое вечное лицо смягчилось, как смягчается ночь перед рассветом. — Мой мальчик, ты пришёл. — Пришёл. — Сядь. Он сел на траву, она рядом, близко, так что серебряное платье касалось его руки, холодное, живое, пахнущее звёздами. — Ты худой, — сказала она. — Даже здесь, даже на моём поле. Ты несёшь свою усталость сквозь сон. — Я пришёл не жаловаться. — Я знаю, зачем ты пришёл. Но сначала я спрошу. Её голос изменился, не стал жёстче, а стал серьёзнее и глубже. Голос матери, которая спрашивает не чтобы обвинить, а чтобы понять. — Почему ты не попросил меня о помощи? Когда они пришли, сотни, с факелами и магами, когда жгли дома и ломали ворота, почему ты не призвал мою силу? Тишина. Трава серебрилась. — Ты мой маг, — продолжила Госпожа мягко. — Мой избранный. Сияющая тьма твоя. Я дала её тебе не для того, чтобы ты прятал её в кармане. Один удар, и они бы разбежались. Не иглы и не туман, а настоящая тьма, та, которая помнит начало мира. Они бы не вернулись. Никогда. — Я знаю, — прошептал Эйвен. — Тогда почему? Он поднял голову и посмотрел ей в глаза, в чёрные бездны, в которых горели созвездия. — Потому что сияющая тьма не для людей. Она для чудовищ, для тварей, для искажённых, для формаций, для всего, что не должно существовать. Ты дала её мне, чтобы я защищал, а не чтобы уничтожал напуганных, обманутых и глупых. Тех, кто пришёл с факелами, потому что кто-то нашептал им в уши. Они не чудовища. Они люди. Испуганные люди. — Они жгли дома твоих людей. — Да. — Они разрушили замок, который тысячу лет охранял мою землю. — Да. — Они разбили чашку. Которую ты слепил в семь лет. Маленькую, с неровной ручкой. Эйвен вздрогнул. — Ты знаешь про чашку? — Я знаю всё, — сказала Госпожа просто, без гордости, как констатируют, что небо чёрное. — Каждую слезу, каждый осколок, каждый удар твоего сердца, которое почти остановилось, когда ты вёл людей через горы. И я спрашиваю: если люди хуже чудовищ, ты дашь себя убить? — Они не хуже, — сказал Эйвен. — Они другие. Чудовища не выбирают, не думают, не боятся. Люди выбирают, и они выбрали прийти с факелами. Они могут выбрать не прийти в следующий раз. Если показать, что бояться нечего. Если доказать, что тьма не враг. На это нужно время, много времени, но это возможно. — А если не успеешь? — Тогда убегу. Как убежал. Через горы, с палкой, с Хельгиной кастрюлей. Не героично, но живой. И мои люди живые. Госпожа смотрела на него долго, тем взглядом, в котором было всё — и вечность, и нежность, и что-то, что не имело имени на человеческом языке. — Мой странный, упрямый мальчик, — сказала она тихо. — Ты единственный из моих детей, который отказывается использовать мой дар против людей. За тысячу лет единственный. — Это плохо? — Это больно. Для тебя. Потому что мир не добр к тем, кто щадит, а добр к тем, кто бьёт. Но, может быть, поэтому я тебя и выбрала. *** Тёплый ночной ветер пробежал по траве. Звёзды мерцали. — Я пришёл спросить про Лорда Праха, — сказал Эйвен. Госпожа не шевельнулась, но воздух вокруг неё стал тяжелее и холоднее. Звёзды над ними мигнули, как будто что-то далёкое и древнее шевельнулось во сне. — Спрашивай, — сказала она, и её голос впервые был не мягким и не тёплым, а древним. — Кто он? Госпожа молчала долго, не потому что не знала, а потому что выбирала слова, те, которые человек способен услышать. — Он не бог, — сказала она наконец. — Не демон, не дух. Он — то, что осталось от мира, который был до нас. До меня, до моей сестры, до магии, которую вы знаете. — До богинь? — До всего. Мы с сестрой пришли в мир, который уже существовал. Дали ему форму: свет и тьму, созидание и разрушение, две стороны, равновесие. Но до нас было другое. Не свет и не тьма, а прах. Пустота. Ничто, которое помнит, что когда-то было всем. И это ничто не исчезло, оно затаилось в глубине, в трещинах, в местах, куда наш свет и наша тьма не достают. — Лорд Праха — это ничто. — Лорд Праха — это воля ничто. Осколок. Тень. Он не живой, не в том смысле, в котором живёшь ты. У него нет сердца, нет души, нет выбора. Он хочет одного: вернуть мир к тому, что было. К пустоте, к праху. Стереть всё, что мы создали: свет, тьму, жизнь, людей, гоблинов, деревья, горы, звёзды. — Его можно убить? — Нет. Нельзя убить то, что не живёт. Но можно связать, запечатать, загнать обратно в трещины, в глубину, туда, где он спал тысячи лет, до того, как кто-то его разбудил. — Кто разбудил? — Маг, — сказала Госпожа. — Один из моих детей. Давно, не в этом столетии. Маг, который искал силу, которая больше моей. Нашёл трещину, заглянул и разбудил. Не нарочно, не по злобе, а по любопытству, самому опасному из человеческих свойств. — Чёрный маг, — повторил Эйвен. — Чёрный. Мой ребёнок, который предал не меня, а самого себя. Праху не нужны предатели, праху нужны руки, тела, голоса — те, через кого он может действовать в мире, который для него чужой. Тот маг стал первыми руками. Первым голосом. — А тот, что в горах? Который сбежал? — Последний. Нынешний. Такие же руки, такой же голос. Прах находит тех, кто слаб. Не силой, а духом. Тех, кто обижен, озлоблен, кто считает, что мир ему должен. Является во снах, обещает, шепчет: «Новый мир, без боли, без несправедливости.» И они верят, потому что хотят верить. — Кто он? Я чувствовал знакомую ауру. Рован тоже. — Ты узнаешь его, когда увидишь. И тебе будет больно, потому что ты его знал. — Госпожа... — Не спрашивай имя. Не сейчас. Потому что если скажу, ты побежишь. Один. Как всегда. А ты обещал: не один, план, контур, семь узлов. — Обещал. — Тогда жди. Восстанавливайся. Наполняй каналы. Забери Тень Песни, она ждёт. И когда Рован найдёт, ты будешь готов. Не на двадцати процентах, а полностью. — Как его связать, если его нельзя убить? — Как связывали раньше. Моя тьма и свет моей сестры, вместе, одновременно. Чёрное и белое сплетённые. То, что вы уже умеете: двойной щит, резонансная матрица. Но глубже и сильнее. Та формула, которую Ворнен комментировал двадцать три раза, она не просто формула, она ключ. К замку, которым можно запереть трещину. Навсегда. — Навсегда? — «Навсегда» — слишком долгое слово. Скажем, на следующую тысячу лет. Этого хватит на твой век, на век твоего наследника и его наследника. — Наследника, — повторил Эйвен. — Вариан тоже об этом напоминает. — Вариан мудрый человек. Невыносимый, но мудрый. Эйвен усмехнулся, впервые за весь разговор. *** Тишина. Длинная и тёплая. — Госпожа, — сказал Эйвен тихо, как говорят, когда просят, когда некого больше попросить. — Я устал. — Я знаю. — Не телом, телом ладно, привык. Я устал внутри. Устал бояться, устал терять, устал вставать каждый раз, каждый день — и идти, и делать, и падать, и снова вставать. — Ляг, — сказала она. Просто и мягко, как говорят ребёнку, который набегался. Эйвен лёг на траву, на чёрную серебрящуюся траву ночного поля, и положил голову на её колени. Как тогда, как в прошлый раз, как между жизнью и смертью. Но сейчас не между, а просто здесь, живой и усталый. Она положила руку ему на голову, прохладную и лёгкую, провела по волосам, по бусинам, по лбу, где серебряная точка, её метка, мерцала тихим светом. И запела. Тихо. Без слов. Древнюю мелодию, что была до слов, до языков, до людей. Ту, которой тьма пела, когда мир ещё не имел формы, когда звёзды ещё не зажглись, когда всё было возможно. Мелодия текла, как ручей, как лунный свет, как тьма — не страшная, не враждебная, а та, которая укрывает, прячет и баюкает, которой матери укутывают детей зимними ночами, от которой закрываются глаза и мир отступает, и остаётся только тепло, тишина и голос. Эйвен лежал на её коленях, в ночном поле, под звёздами, и слушал песню без слов. Чувствовал руку на своих волосах, прохладную и нежную. И впервые за долгие дни не боялся и не тревожился, не думал о замке, о войне, о факелах, о чашке с неровной ручкой. Просто лежал, слушал и дышал. И тьма, его тьма, серебряная, та, которая была почти пуста и почти мертва, наполнялась. Медленно, как наполняется чаша, капля за каплей. Песня Госпожи лилась в каналы не силой и не магией, а любовью, той, которая старше звёзд. Спи, мой мальчик. Спи. Война подождёт. Прах подождёт. Мир подождёт. Спи. Я здесь. Я пою. И пока я пою, ничто не посмеет тронуть тебя. Эйвен уснул на коленях Госпожи, в ночном поле, под звёздами, с улыбкой на губах. *** В пещере, в гоблинском поселении, в лунных горах, Альден лежал с Эйвеном в руках и держал, как обещал. Эйвен спал глубоко и ровно, с улыбкой на губах, впервые за всё время с улыбкой во сне. Браслет пульсировал спокойно, как не пульсировал давно. И каналы — Альден чувствовал через связь — наполнялись быстрее, чем раньше, быстрее, чем возможно. Как будто кто-то помогал. Альден не знал, что там, в том поле, за гранью сна. Не знал, что Госпожа поёт, что тьма льётся, что мальчик лежит на коленях богини и улыбается. Но чувствовал через браслет, через связь, через всё: тепло, покой, безопасность. И впервые за долгие ночи тоже уснул, спокойно и крепко. Два мальчика в гоблинской пещере, в серебряном свете. Спящие. А где-то очень далеко Госпожа пела, и звёзды слушали. *** Эйвен проснулся на рассвете, тихо, без рывка, без крика. Просто открыл глаза. И Альден, державший его и не спавший последний час, увидел серебро. Серебро в чёрных глазах, не искра и не капля, а полноценное мерцание, звёздное, глубокое и живое, какого не было с того дня на круге. — Доброе утро, — сказал Эйвен. — Доброе, — ответил Альден и замолчал, потому что голос Эйвена был другим. Не хриплым и не слабым, а ровным и спокойным, тем голосом, который Альден помнил из замка, из горных троп, из времени до войны. — Ты говорил с ней. — Говорил. — Эйвен сел, сам, без опоры, лёгким движением. Руки не дрожали, лицо бледное, но не серое, живое. — Альден, я чувствую себя намного лучше. Она пела для меня, и тьма вернулась. Не вся, но много, больше, чем за все предыдущие недели. Он поднял руку и раскрыл ладонь. На ладони вспыхнула искра, серебряная и яркая. — Сколько? — спросил Альден. — Тридцать пять, может, сорок процентов. За одну ночь. — За одну ночь?! — Госпожа, её песня. Она наполнила каналы напрямую, не как контур, медленно, по капле, а сразу, как заливают воду в колодец сверху. — Он погасил искру и сжал кулак. — Не полностью, каналы ещё хрупкие, Марет скажет, рано радоваться. Но сорок процентов, Альден. Это другой разговор. Альден выдохнул длинно и тяжело. — Что она сказала про Лорда Праха? Эйвен помолчал, и серебро в его глазах потемнело, не погасло, а стало глубже. — Много. Садись. Это не быстрый разговор. *** Он рассказал всё. Про прах — пустоту, которая была до богинь. Про Лорда Праха — волю ничто, осколок мира, который хочет стереть всё, что создано, не живой, не мёртвый, не убиваемый, но связываемый. Про мага, который разбудил его давно, по любопытству. Про руки и голоса, которые прах находит в каждом поколении. Про того, кто сейчас последний голос: знакомый, тот, кого Эйвен знал. — Она не сказала кто. Сказала, узнаю, когда увижу. И что мне будет больно. И главное — как остановить. Связать, запечатать трещину. Тьма Чёрной Госпожи и свет Белой, вместе и одновременно, чёрное и белое, сплетённые. Их формула. Резонансная матрица, двойной щит, но глубже и сильнее. — Госпожа сказала: формула, которую Ворнен комментировал, это не просто формула, а ключ к замку, которым можно закрыть трещину. — На тысячу лет, — сказал Альден. — На тысячу лет. Достаточно для нас, для наследников и для их наследников. И ещё одно. — Альден, — сказал Эйвен и помолчал. — Ты любимец Белой Госпожи. — Что? — Чёрная Госпожа — моя. Белая — твоя. Она дала тебе свет, крылья, силу, которая спасала мне жизнь раз за разом. Ты её избранный, может, не так, как я, но избранный. И если мне Чёрная Госпожа отвечает, поёт и лечит, почему бы тебе не попробовать поговорить с Белой? Альден замер. — Я никогда не пробовал. — Потому что тебе никто не предлагал. Белая магия другая: формальная, молитвы, ритуалы, храмы. Но, Альден, ты дышал за меня четыре часа, держал моё сердце своей энергией, отдавал свой свет мне, чёрному магу, и он не гас и не конфликтовал, а сплетался с моей тьмой. Ни один белый маг в истории не делал этого. Если после этого Белая Госпожа не считает тебя своим, я не знаю, что ещё нужно. — Я подумаю, — сказал Альден тихо. — Это много. Мне нужно время. — Времени хватит. *** Они нашли Вариана на площади, у гоблинской наковальни, рядом с кузнецом. Он смотрел, как тот куёт, с выражением человека, который не понимает, зачем люди делают вещи руками, когда есть магия, но вынужден признать, что результат впечатляет. — Дядя, — сказал Эйвен. Вариан обернулся, посмотрел на племянника — на его лицо, на серебро в глазах, на то, как тот стоял без палки, прямо и уверенно. Его бровь приподнялась, единственное выражение удивления, которое он себе позволял. — Каналы, — сказал он, не спрашивая, а констатируя. — Тридцать пять. Нет. Выше. Сорок? — Около того. — Вчера было четырнадцать. — Я знаю. — Это невозможно. — Это Госпожа. Пауза. Вариан смотрел на него долго, потом кивнул без вопросов, потому что он знал, что значит «Госпожа». Знал не из книг, а из тьмы. — Нам нужно поговорить, — сказал Эйвен. — Библиотека, — сказал Вариан, потом посмотрел вокруг, на пещеры и серебряные деревья. — Здесь нет библиотеки. — У шамана есть зал совета. С каменным столом. Подойдёт. *** Зал совета шамана — круглый, вырезанный в скале, с серебряными рунами на стенах и потолком, уходящим в темноту. Каменный стол в центре, массивный и древний. Трое за столом. Эйвен, Альден, Вариан. Эйвен рассказал всё, слово в слово. Про прах и Лорда, про мага, который разбудил, про руки и голоса, про того знакомого, которого он узнает и которому будет больно. Про формулу, про ключ, про замок. Вариан слушал неподвижно, с руками, сложенными на столе, с каменным лицом. Только глаза, чёрные и внимательные, двигались, следя за каждым словом. — Воля ничто, — сказал Вариан. — Не живой, не мёртвый, не убиваемый. Значит, все формации, все искажённые, все ритуальные круги — это не цель, а инструмент. Подготовка. К чему? — К трещине. Формации расшатывают, ослабляют ткань мира. Каждый ритуальный круг — как трещина в стене. Маленькая и незаметная. Но если их много, стена рухнет. И прах хлынет. — Мы разрушили круги, — сказал Альден. — Все. Контур замкнут, родники чисты. — В лунных горах — да. А в остальном королевстве? Мы не знаем. Рован искал одного мага, одну сеть. Но если Лорд Праха действует через поколения, через разных людей, сколько трещин уже есть? Сколько формаций мы не нашли? — Это меняет масштаб, — тихо сказал Вариан. — Полностью. — Что нужно, — сказал Вариан, переходя от осмысления к действию мгновенно, как переключают рычаг. — Конкретно, по пунктам. — Первое. Я должен восстановиться полностью. Госпожа помогла, но каналы хрупкие. Месяц минимум. Марет подтвердит. — Месяц, — кивнул Вариан. — Второе. Тень Песни в камне, в северной долине. Я должен за ней вернуться, она часть ключа. Без неё формула не работает, нужен контррезонанс. — Когда? — Через две недели, когда каналы окрепнут достаточно. — Я пойду с тобой, — сказал Альден. — И я, — сказал Вариан. — Не обсуждается. Эйвен посмотрел на них обоих, хотел возразить и передумал. Урок усвоен. — Третье. Формула, резонансная матрица. Мы с Альденом писали её как теорию, теперь нужно довести до практики. Протестировать, понять, как именно сплести тьму и свет в замок. — Мне нужны ваши записи, — сказал Вариан. — Все. Формулы, расчёты, черновики. Я проверю математику. — Записи в замке, — сказал Альден. — Если не уничтожили. — Библиотека в башне, книги разбросаны, но каменные стены не горят. Записи в сейфе, магическом, он не откроется никому, кроме Тенвальда. Печать рода. — Хорошо, — кивнул Вариан. — Четвёртое, — сказал Альден. — Рован. «Близко.» Когда он найдёт, мы должны действовать быстро. Нужен план захвата, не уничтожения, а связывания. Мы не можем убить сосуд Праха, мы должны связать его и запечатать трещину. — Для этого нужно знать, где трещина, — сказал Вариан. — Госпожа не сказала, — ответил Эйвен. — Но я думаю, тот маг знает. Он связан с трещиной, через неё получает силу Праха. Найти мага — найти трещину. — Рован, — сказал Альден. — Рован. — Пятое, — сказал Вариан, и все посмотрели на него. — Кристиан при дворе. Расследование. Если Кристиан вытянет цепочку от исполнителей к заказчику, мы получим второй путь к тому же магу. Снизу, от Валлиса, от учеников Кордена. — Два пути к одной цели, — сказал Эйвен. — Рован сверху, Кристиан снизу. — Контур, — сказал Альден. — Замкнутый, без разрывов. Вариан посмотрел на них обоих, на юношей, которые сидели за каменным столом гоблинского шамана и планировали войну с древним злом. — Шестое и последнее. Союзники. Не тридцать человек Гордона и не сорок один чёрный маг. Все. Контур в горах — семь узлов. Нужен контур в мире, между людьми: чёрные маги, белые маги, гоблины, корона, все вместе и одновременно. Потому что если Прах — пустота, которая хочет стереть всё, то ответ — полнота. Всё, что есть. Вместе. — Ты это говоришь, — сказал Эйвен тихо. — Ты, который двадцать лет жил один и не разговаривал с людьми. — Я не говорю, что мне это нравится, — ответил Вариан сухо. — Я говорю, что это необходимо. Альден посмотрел на Эйвена, Эйвен на Альдена. — Шесть пунктов, — сказал Альден. — Шесть узлов, — сказал Эйвен. — Нужен седьмой, — сказал Вариан. — Какой? Вариан помолчал и посмотрел на Эйвена, на его лицо, на серебро в глазах, на метку Госпожи, серебряную точку на лбу. — Выжить, — сказал он. — Всем. Это седьмой и самый важный. Не повторить ошибку круга. Не бросаться одному, не отдавать всё, не умирать ради победы. Победить и остаться. Живыми. Эйвен молчал долго. — Обещаю. Постараюсь. — Не «постараюсь». — Обещаю. — Громче. — Обещаю, дядя. — И ты, Валерон. — Обещаю, — сказал Альден. Вариан кивнул, встал и одёрнул плащ. — Хорошо. Тогда за работу. У нас месяц. Формула не напишет себя сама, Тень Песни не придёт сама, и контур в мире не замкнётся сам. Он пошёл к выходу и остановился. — И, Эйвен. — Да? — Мне всё равно, что говорит Госпожа. Кем бы ни оказался тот маг, ты не пойдёшь к нему один. Даже если она скажет «иди», даже если весь мир скажет «иди». Ты не один. И мне надоело это повторять. И вышел. Эйвен посмотрел на Альдена, Альден на Эйвена. — Он прав, — сказал Альден. — Он всегда прав. Это невыносимо. И впервые за долгое страшное тёмное время они рассмеялись, оба, в гоблинском зале совета, за каменным столом, под серебряными рунами. Война не кончилась. Враг не найден. Прах не связан. Но план был, контур замыкался, и они были живы.