Глава 107. Перемены

Сокол прилетел через неделю, золотой и мерцающий, от Кристиана. Альден поймал его на площади, у серебряных деревьев. Эйвен стоял рядом, без палки, впервые без палки, ровно и уверенно, как стоял раньше, до круга, до войны. Сокол раскрыл клюв. Голос Кристиана, ровный, но с нотой, которой раньше не было, не торжества, а удовлетворения. «Альден. Новости. Много. Хорошие. Первое. Все семь магов идентифицированы и задержаны. Дорнан работал как одержимый: поднял архивы Академии, перекрёстные допросы, магические сигнатуры. Двое сдались сами, когда поняли, что цепочка раскрыта. Остальных нашли. Последнего третьего дня, в портовом городе, с билетом на корабль. Не уплыл. Корден дал подробные показания. Его формула конвертации использовалась не только у ритуального круга: ученики распространяли её как учебное пособие по закрытым каналам. Дорнан изъял все копии. Ворнен лично проверил каждую. Его слова дословно: «Это не магия. Это извращение. Я виноват, что не увидел раньше.» Ворнен больше не колеблется. Второе. Дорнан выступил перед магическим советом. Полный доклад, час, с доказательствами, сигнатурами и показаниями свидетелей, твоих ста двадцати трёх. Мирена молодец: магические следы, которые она сняла с обгоревших домов, стали ключевым доказательством. Совет слушал в тишине. Когда Дорнан закончил, тишина длилась ещё минуту. Потом Ворнен встал и сказал: «Мы должны извиниться. Перед лордом Тенвальдом, перед всеми чёрными магами. Мы, белые маги, позволили страху и предрассудкам управлять нами. Позволили, чтобы от нашего имени жгли дома и разоряли замки. Это наш позор.» Совет проголосовал единогласно. Резолюция: осуждение нападений на чёрных магов, признание заслуг в войне, требование совместных действий. Единогласно, Альден. Впервые в истории магического совета. Третье. Король выступил публично, на площади перед дворцом. Коротко, но ясно: нападения на чёрных магов — государственное преступление, виновные будут наказаны, любой, кто поднимет руку на подданного короны, независимо от цвета магии, ответит перед законом. Толпа слушала молча. Не все согласны, но молчат. А молчание после королевского указа — уже половина победы. Четвёртое. И главное. Магический совет, Дорнан, Ворнен и, ты удивишься, двенадцать старших белых магов, включая магистра Игрейн, хотят встретиться с Эйвеном. Лично. Не как с подозреваемым и не как с диковинкой, а как с союзником. Они хотят извиниться официально и просить его помощи. Да, Альден. Просить. Белые маги хотят просить чёрного мага о помощи. Записывай дату. Они знают про Лорда Праха. Я рассказал в общих чертах, без деталей. Знают, что угроза не исчезла, что формации не последнее слово и что без чёрной магии, без Эйвена, без формулы, без того, что вы вместе создали, они не справятся. Ворнен сказал: «Двадцать три раза я комментировал его формулу. Двадцать три раза восхищался математикой. И ни разу не сказал спасибо автору. Пора исправить.» Но есть проблема. Они не знают, где Эйвен. Никто не знает. Замок пуст, деревни тихие, лунные горы молчат, контур не отвечает. Для всего мира лорд Тенвальд исчез, как будто его никогда не было. Я не сказал никому: ни где он, ни с кем, ни как найти. Потому что это не моё решение. Подумайте оба. Хотите ли, чтобы вас нашли. Готовы ли выйти, сейчас или позже, на ваших условиях или на чужих. Решайте. Я поддержу любое решение. Кристиан. P.S. Замок восстанавливается. Армейский отряд на месте. Ворота новые, крыша починена, кухня отстроена. Хельга будет довольна. Гобелены заказаны новые, Бранд выбирал рисунок. Вариан будет в ужасе.» *** Сокол растаял золотыми искрами. Эйвен стоял с неподвижным лицом и серебро в его глазах горело ровным глубоким светом. — Белые маги, — сказал он тихо и медленно, пробуя слова на вкус. — Хотят извиниться. — Единогласно. — И просить помощи. — Да. — Ворнен сказал «спасибо». Ворнен, который колебался, который боялся, который не мог решить, что важнее — формула или страх. — Решил. Эйвен помолчал и посмотрел на горы, на серебряные деревья, на поселение, где его люди жили среди гоблинов, где кузнец ковал рядом с гоблинским кузнецом, где Тир и курносый мальчик играли в камешки. — Они не знают, где я. Для всего мира я исчез: лорд Тенвальд, которого выгнали из собственного дома факелами и вилами, растворился. И теперь те, кто допустил это, ищут его, чтобы извиниться. Он думал долго, стоя у серебряного дерева, с руками за спиной, с лицом, обращённым к горам. Потом повернулся. — Я не хочу, чтобы меня нашли. Хочу выйти сам, на своих условиях. Не как беглец, которого отыскали, а как лорд, который решил вернуться. — Когда? — Когда замок будет готов, когда мои люди вернутся в свои дома, когда Тень Песни будет у меня в руке. Когда я буду стоять на своей земле, в своём доме, в полной силе и смогу посмотреть им в глаза. Не снизу вверх, не с палкой и не с одеялом на плечах. На равных. — Гордость? — спросил Альден, без осуждения и с пониманием. — Стратегия. Если я приду к ним сейчас, худой и бледный, они увидят жертву. Будут извиняться из жалости, просить помощи с сомнением, а сможет ли этот мальчик вообще что-то. А если я приду в плаще Госпожи, с Тенью Песни и серебром в глазах, они увидят союзника, равного, того, с кем не стыдно идти в бой. — Это займёт время. — Месяц, может, полтора. Замок почти готов, я почти восстановился, Тень Песни через две недели. Всё сходится. — А они? Ждать месяц? — Пусть ждут, — сказал Эйвен с тонкой неожиданной улыбкой, почти Варианской. — Тысячу лет чёрные маги ждали. Месяц это немного. За это время Кристиан подготовит почву, Дорнан проверит оставшихся, Ворнен изучит формулу. Когда я приду, всё будет готово. — Напиши Кристиану, — сказал Эйвен. — Скажи: лорд Тенвальд благодарит за новости, жив, здоров и скоро вернётся. Пусть магический совет готовит официальное приглашение на встречу через шесть недель. — Шесть недель? — Достаточно, чтобы восстановить замок, вернуть людей, забрать Тень Песни, довести формулу до практики и отъесться на пирогах Хельги. — Последнее главное. — Последнее критически важное. Хельга не простит, если я приму делегацию, не набрав вес. Скажет «позоришь семью», и будет права. Альден рассмеялся и обнял его, просто обнял, на площади, у серебряных деревьев, среди гоблинов и людей. — Я напишу сегодня. И добавлю от себя: «Готовьтесь. Он вернётся. И вы не будете разочарованы.» — Без постскриптумов, — сказал Эйвен. — С одним. Про гобелены. Вариан должен знать заранее. Эйвен засмеялся тихо и тепло, тем смехом, который Альден любил больше всего на свете, тем, который звучал как будущее. *** **Глава 112. Возвращение домой** Они возвращались в конце осени, когда горы стали золотыми, а воздух прозрачным и острым, как стекло. Длинная процессия шла по горной тропе, через перевал, по дороге к замку. Не бегство, не босиком, не в ночных рубахах, не с кастрюлей в руках, а возвращение. Три повозки с вещами, припасами и подарками гоблинов. Лошади свежие, из гарнизона. Отряд Гордона, впереди и позади, на всякий случай, хотя случая не ожидали. Сто двадцать три человека шли в сапогах, подаренных, пошитых и купленных, в тёплых плащах, с детьми не на руках, а рядом, за руку, бегущими. С вещами, немногими, но своими. С камешками от Тира, которые каждый ребёнок нёс в кармане. Кузнец Хаген шёл впереди, с молотом на плече, с новым фартуком, гоблинским, из горной кожи, прочнее любого человеческого. Рядом его гоблинский напарник, провожавший до перевала. Они остановились на границе, пожали руки молча и ударили молот о молот вместо прощания. Хельга ехала в повозке с кастрюлей, конечно с кастрюлей, и с новым рецептом гоблинского хлеба на горных травах, который она выучила за эти недели и который, по её словам, «божественно пахнет, но нуждается в доработке». Мирена ехала с Тиром. Маленький гоблин ехал с ними: молодой шаман разрешил. «Пусть учится, — сказал он. — Пусть видит мир людей. Пусть знает обе стороны.» Тир сидел в повозке, прижавшись к Мирене, и в его серебряных глазах был не страх, а любопытство. И Эйвен, верхом. Впервые за месяцы. Марет ворчала, Мирена ворчала, Альден не ворчал, но смотрел каждые десять минут, проверяя цвет лица, дыхание и посадку. Эйвен сидел в седле ровно, с прямой спиной, с серебром в глазах, ярким и настоящим. Без палки и без одеяла. В новом плаще, не плаще Госпожи, обычном и дорожном, но чёрном. С бусинами в волосах. С браслетом, пульсирующим ровно и сильно. Тридцать восемь процентов, и росло. *** Перевал. Последний поворот. И замок. Эйвен натянул поводья, и лошадь встала. Замок Тенвальд стоял в вечернем свете. Каменные стены серые и древние, три башни с остроконечными крышами, мост новый и крепкий, с перилами из тёмного дуба. И ворота, новые, тяжёлые, дубовые, окованные железом. Закрытые и ждущие. Дым из трубы. Кто-то позаботился, затопил печь, подготовил. Эйвен смотрел молча. Тот же замок — и не тот. *** Они вошли через новые ворота. Двор чистый, вымощенный заново, камень, который выбили, заменён. Следы копоти на стенах закрашены, но кое-где проступали, как шрамы на коже: заживают, но не исчезают. Конюшня отстроена: новая крыша, новые двери, внутри свежее сено и запах дерева. Кузня с новой наковальней. Хаген увидел, подошёл, положил руку, провёл по металлу и кивнул. «Хорошая, — сказал он. — Не моя, но хорошая.» Хельга вошла в кухню первой и остановилась на пороге. Новая печь, каменная и большая, больше прежней, с медными заслонками, с дымоходом, который кто-то рассчитал правильно, тяга идеальная. Новые полки, новые крюки, новый дубовый стол с толстыми ножками. Красивая кухня. Новая. Чужая. Её руки помнили другое: старую печь с трещиной в левом углу, которую она замазывала каждую весну; старый стол с царапиной от ножа, когда Лейф в пять лет решил помочь резать хлеб; старые полки с выемками, куда точно входили её банки, миски и формы для пирогов. — Освоишься, — тихо сказал Бранд за её спиной. — Знаю, — сказала Хельга. — Но не сразу. Она поставила кастрюлю на новый стол. Ту самую, с которой бежала через горы. Хоть что-то своё. *** Эйвен поднимался по лестнице башни медленно, не от слабости, а потому что каждая ступень была знакомой и незнакомой одновременно. Тот же камень, те же повороты, те же узкие окна. Но стены белые, свежая штукатурка, без трещин и пятен, без следов, которые копились двадцать лет, без отметины на третьем пролёте, где он, десятилетний, ударился головой, когда бегал по лестнице, а Бранд ругался целый час. Комната. Новая дубовая дверь с новой ручкой, без царапин от когтей кота, который жил в замке, когда Эйвен был маленьким. Он вошёл. Просторная, чистая и светлая. Новые большие окна с витражными стёклами: цветное стекло — синее, серебряное и чёрное — складывалось в узор, гора и две звезды. Кто-то позаботился, кто-то подумал. Новая мебель: широкая резная кровать, письменный стол с выдвижными ящиками, кресло у камина с мягкой обивкой, шкаф для книг и свитков. Всё красивое, дорогое, подобранное с заботой. И новые гобелены. Тёмно-синие, с серебряной вышивкой: горы, звёзды, луна, серебряные деревья. Не те старые, с выцветшими охотничьими сценами. Другие, красивые и чужие. Эйвен стоял посреди комнаты и смотрел. Тумбочка у кровати. Новая. Пустая. Без камешков, без бусин, без писем. Без чашки. Он подошёл и провёл пальцами по гладкой поверхности. Чистой, без кольца, того круга на дереве, который оставляет чашка, если стоит на одном месте много лет. Чашка с неровной ручкой. Глиняная, которую он слепил в семь лет. Криво и косо, с отпечатками пальцев, вдавленными в глину. Мама помогала, водила его руками. Тогда она ещё могла. Разбита. В осколках. Навсегда. — Эйвен. — Альден в дверях, тихий. — Я в порядке. — Нет. — Нет. Но буду. Просто нужно время. Альден вошёл и встал рядом, не обнимая, просто рядом. — Витражи красивые. — Красивые. Раньше были стёкла с пузырьками. Я любил смотреть сквозь них, мир искажался, и казалось, что за окном другая реальность. — Пузырьков больше нет. — Нет. Теперь герб. Красивый и правильный. Но я любил пузырьки. *** Книги вернули в библиотеку : солдаты Хоука собрали, уложили и аккуратно расставили по полкам, по размеру, а не по тому порядку, который знал Эйвен, хаотичному и нелогичному, понятному только ему, где история стояла рядом с алхимией, а поэзия рядом с трактатами по формациям. Некоторых не хватало. Порванные не склеить, сожжённые не вернуть. Три тома «Истории горных народов», единственный экземпляр, переписанный от руки прадедом, пропали навсегда. Сейф цел, печать рода не сломана. Эйвен открыл. Внутри записи, формулы, черновики, расчёты — его и Альдена. Ключ. Замо́к. Целые. Он прижал папку к груди на секунду и закрыл глаза. Хоть что-то уцелело. *** В главном зале больше всего перемен. Новый каменный пол, новый камин с решёткой, новый длинный дубовый стол на двадцать человек. И на стене, над камином, портрет. Старый, уцелевший, в повреждённой раме, которую солдаты нашли под обломками шкафа и сохранили. Молодая женщина, с чёрными волосами, с зелёными глазами, с тёплой живой улыбкой. Мать Эйвена, до того, как всё сломалось. Кто-то повесил на самое видное место. Кто-то понял. — Бранд повесил, — тихо сказала Мирена, появившаяся рядом, с Тиром, который держался за её руку и смотрел на незнакомый замок серебряными глазами. — Когда вернулся с первой партией. Сказал: «Пусть висит. Пусть помнят.» — Пусть помнят, — повторил Эйвен. *** Первый ужин в восстановленном замке. За новым столом, с новой посудой, на новых скамьях. Хельга готовила в новой кухне с новой печью, ворчала, что тяга другая, заслонки тугие, стол слишком высокий, но готовила: три вида пирогов, суп, хлеб, каша. И гоблинский хлеб на горных травах, который «нуждается в доработке», но который все съели до крошки. За столом семья. Эйвен, Альден, Мирена, Тир, Бранд, Хельга, Торвин, Лейф, Марет, Бригит. А в восточном крыле, в тихой комнате, мама, спящая, с серебряным мхом на подушке. Бригит отвела первой, уложила, укрыла. Как всегда. — За возвращение, — сказал Бранд, поднимая кружку. — За возвращение, — повторили все. Звон кружек, тепло камина, запах пирогов. Лейф посмотрел на стены, на новые гобелены, на серебряную вышивку. — Красивые. — Вариан будет в ужасе, — сказал Бранд. — Вариан будет в ужасе от любых гобеленов, — сказала Мирена. — Это традиция, — сказал Эйвен. — Гобелены на месте, Вариан в ужасе, мир в порядке. Тихий осторожный смех, как первый смех после долгой болезни. Не весёлый, но тёплый и живой. Потом Хельга встала молча, взяла из печи маленький пирог с брусникой на одну порцию, понесла к столу и поставила в углу, там, где раньше сидел Финн. Новый стол. Новая посуда. Новая скамья. Но пирог тот же. С брусникой. Каждую неделю. — За тех, кого нет, — тихо сказала Хельга. Никто не ответил. Не нужно было. *** Эйвен смотрел на маленький пирог в углу стола. На витражные окна, синие, серебряные и чёрные, в которых догорал закат. На новые стены, которые ещё не впитали жизнь. Замок стоял. Отстроенный и новый. Но некоторые вещи нельзя восстановить, нельзя отстроить и нельзя заменить. Чашку с неровной ручкой. Пузырьки в стёклах. Три тома прадеда. Кольцо на дереве от многих лет стояния. Финна. Нельзя. Можно только жить дальше. В новых стенах, с новыми гобеленами, с пирогом в углу. Эйвен положил руку на стол, и Альден накрыл её своей, тёплой. За окном горы. Контур пульсировал. Серебряные деревья росли. Дом стоял. Не тот, но дом. И этого должно было хватить на сегодня, на завтра, на время до встречи, которая изменит всё. А потом — видно будет.