Глава 108. Нейтральная земля

Ответ Альден отправил в тот же вечер золотым соколом. Коротко. «Кристиан. Лорд Тенвальд принимает предложение о встрече. На своих условиях. Не замок Тенвальд и не столица. Нейтральная территория — Академия. Через четыре недели. Пусть пришлют делегацию: Дорнан, Ворнен, Игрейн. Не больше десяти человек, без свиты и без стражи. Мы придём двое. Альден.» Кристиан ответил через день одним словом: «Согласовано.» *** Четыре недели. Эйвен работал над формулой, над собой, над всем. Тень Песни вернулась. Они ходили за ней вместе: Эйвен, Альден и отряд — Ренард, Лира, Бран и остальные. В северную долину, к разрушенному кругу, где камень всё ещё был оплавлен серебром. Меч стоял, воткнутый в камень. Чёрный клинок с серебряными прожилками. Молчащий. Эйвен подошёл, протянул руку, коснулся рукояти. И Тень Песни запела тихо, серебряной нотой, от которой вздрогнул контур и загудели горы. Узнала, вспомнила, вернулась к хозяину. Клинок вышел из камня легко, как из ножен, и лёг в руку привычно, как ложится перо, как будто и не было месяцев разлуки и пустых каналов. Я тоже скучала, — пропел меч. Не словами, а нотой. К четвёртой неделе — пятьдесят три процента. Каналы окрепшие и устойчивые, сердце стабильное, насколько это слово применимо к Эйвену. Марет проверяла каждое утро, говорила «терпимо» и уходила. Формула доработана. Эйвен и Альден ночами в библиотеке пересчитывали, проверяли и уточняли. Вариан прислал свои правки вороном — три страницы формул мелким почерком с пометкой: «Грубо, но работоспособно. Исправил шесть ошибок. Благодарности не нужны.» *** Они приехали в Академию утром. Вдвоём, как и обещали. Без свиты, без отряда. Эйвен верхом, на вороной кобыле. В плаще Госпожи, чёрном, с серебряными звёздами, текущем как ночное небо. С Тенью Песни на поясе, с бусинами в чёрных волосах, с серебряной точкой на лбу, еле заметной и мерцающей. Альден рядом. На белом коне, в мантии, белой, с вышитым белым солнцем на синем поле, гербом Валеронов. С мечом света на поясе, с золотой точкой на лбу, которую видели только те, кто знал, куда смотреть. Два высших мага. Чёрный и белый. Им обоим было по девятнадцать, и мир, глядя на них, видел не мальчиков, а силу. Академия встретила их тишиной. Каменные стены и башни, двор, знакомый и исхоженный за пять лет, скамья у фонтана, где они сидели на первом курсе, арена, где дрались, учились и росли. Мастер Сольберг, ректор, стоял у ворот, постаревший, с лицом, на котором было больше морщин, чем Эйвен помнил. — Лорд Тенвальд. Лорд Валерон. Добро пожаловать. — Мастер Сольберг. Спасибо, что предоставили Академию. — Академия для знаний, для встреч, для примирения. Для этого она и строилась. *** Он проводил их в большой зал совета. Делегация уже ждала. Десять человек за длинным столом, в белых мантиях, с серьёзными и напряжёнными лицами. Дорнан во главе. Постаревший сильнее, чем Сольберг. Седой, с усталыми глазами, но прямыми и не прячущимися. Ворнен рядом, в академической мантии, среди бумаг и свитков, которые он не мог не взять с собой. Худой и нервный, с пальцами, перепачканными чернилами. Игрейн по правую руку от Дорнана. Прямая и жёсткая, с военной выправкой и лицом человека, привыкшего командовать. Единственная, кто смотрела на Эйвена без напряжения: она летала с ним, она видела. И ещё семеро — старшие маги, советники, представители корпуса. Люди, определяющие политику белой магии в королевстве, от чьих решений зависело, будут ли чёрные маги союзниками или изгоями. Эйвен вошёл спокойно и ровно. Плащ Госпожи тёк за ним серебряным шлейфом, Тень Песни пела на поясе тихо и еле слышно, серебро в глазах горело. Не мальчик с палкой, не беглец в одеяле. Лорд Тенвальд, высший чёрный маг, глава тысячелетнего рода. Рядом Альден, золотой и светящийся, с невидимым венцом Госпожи, тот, кто стоял мостом между мирами. Всегда. Они сели напротив. Двое против десяти. *** Дорнан встал первым. Медленно, как встаёт человек, которому каждое движение стоит гордости, которому каждое слово как глоток яда. Но который пьёт, потому что должен. — Лорд Тенвальд. Я должен говорить и буду говорить, хотя каждое слово даётся мне труднее, чем любой бой в моей жизни. Я был неправ. В тронном зале, когда говорил, что кровная связь искажает восприятие. Когда требовал надзора и ограничений. Когда позволил Валлису и его людям действовать от моего имени. Когда закрывал глаза на слухи, на кампанию, на то, что мои маги, белые маги, подожгли ваш дом. — Его голос дрогнул. — Это мой позор, не только Валлиса. Мой. Я отвечал за магический корпус и должен был видеть, знать и остановить. Не остановил. И прошу прощения. Он склонил голову. Глава магического корпуса перед девятнадцатилетним чёрным магом. Ворнен встал следующим, с бумагами, которые сжимал в руках. — Лорд Тенвальд. Двадцать три раза я комментировал вашу резонансную матрицу. Двадцать три раза писал «блестяще» и «прорыв». И ни одного раза не пришёл к вам, не протянул руку и не сказал «давайте работать вместе». Я восхищался формулой и боялся автора. Это трусость, и я прошу прощения за свою трусость. Игрейн не встала и осталась сидеть, прямая, с жёсткими военными глазами. — Я не буду извиняться, потому что я летала с тобой, видела, как ты вонзил меч в круг, как упал и не дышал, как браслет стал мёртвым, как Альден дышал за тебя. Мне не нужно извиняться. Мне нужно действовать. Я пришла не просить прощения, а просить союза. Лорд Праха не побеждён, угроза не исчезла, и я знаю, что мы не справимся без вас, без чёрной магии, без вашей формулы, без вашей связи. Мне не стыдно это признать. Мне стыдно, что потребовалось так долго, чтобы это сказать. Один за другим семь оставшихся магов говорили. Каждый своё: кто-то формально, кто-то искренне, кто-то с трудом. Но все говорили, все признавали. *** Когда последний замолчал, Эйвен встал. И зал замер, потому что когда встаёт высший маг в плаще Госпожи, с мечом-духом на поясе и серебром в глазах, замирают все. — Я не приму ваших извинений, — сказал он. Тишина, острая и звенящая. Побледневшие лица. — Не потому, что не прощаю, а потому, что извинения — это слова. А слова дёшевы. Я слышал много слов: «чёрные маги опасны», «победа подстроена», «смерть колдуну». Слова жгут дома не хуже факелов и убивают. — Мой целитель погиб. Финн Эрлинг. Вы, может быть, не знаете этого имени. Белый маг, маленький, светловолосый. Любил пироги с брусникой. Он встал между облаком чистого праха и пятнадцатью гоблинскими детьми. Поставил щит. Прах вошёл в него, в кровь, в каналы, необратимо. Финн погиб. Он не произносил речей, не голосовал на совете, не писал резолюций. Он встал. Это не слова. Это дело. — Я не хочу извинений. Хочу дела. Вы говорите «союз». Хорошо. Покажите. Не словами, а делами. Восстановите доверие не ко мне, а к чёрным магам, ко всем. К сорока одному магу, который собрался в моём замке, когда никто другой не пришёл. К Сигрун, которой восемьдесят три года и которая шестьдесят лет слышала «требую», а не «прошу». К Бреннусу, который варит зелья лучше любого в этом королевстве и которого ни разу не пригласили на конференцию. К каждому чёрному магу, который прятался, молчал и боялся, потому что вы позволили, чтобы они боялись. Он посмотрел на Дорнана, на Ворнена, на Игрейн, на каждого. — Откройте двери. Академии, корпуса, совета. Для всех, чёрных и белых, без «надзора», без «ограничений». Пригласите Сигрун прочитать лекцию в Академии, пригласите Бреннуса на конференцию, позовите Хальвейн показать свои артефакты. Это не жесты, а начало. — Мы сделаем это, — сказал Дорнан тихо и без колебания. — Я буду наблюдать. Не с подозрением, а с надеждой. Потому что надежда — это всё, что у меня есть. Голос его стал мягче и теплее. — А теперь о деле. О Лорде Праха. О том, зачем мы все здесь. И он сел и заговорил о другом, о настоящем. О формуле, о трещине, о контуре в горах и в мире. О том, что прах ломает мир снизу и сверху, и только вместе, чёрное и белое, может его остановить. Ворнен слушал с горящими глазами и пером, которое бегало по бумаге. — Резонансная матрица, двойная сшивка, фундамент и купол, — бормотал он. — Это меняет всё, всю теорию магического взаимодействия. Это не двадцать три комментария. Это новая книга. — Новая книга, которую мы напишем вместе. Если захотим. Игрейн кивнула коротко и по-военному. — Мне нужен тактический план: расположение, силы, сроки, слабые места. Я приведу смешанный отряд, тех, кто был в горах и кто знает. — Будет, — сказал Альден. — Когда Рован найдёт цель. — Рован. Мальчишка из Академии, с зелёными глазами и манерой появляться из ниоткуда? — Он самый. — Хороший мальчишка. Доверяю. *** Они говорили три часа. О формуле и стратегии, о связи между Академией и чёрными магами, о совместных тренировках, о смешанных отрядах — постоянных, не временных. О том, как должен выглядеть мир, в котором двойной щит не эксперимент, а норма. Ворнен исписал семнадцать страниц. Дорнан молчал, слушал и кивал. Игрейн задавала вопросы, жёсткие и точные, на которые было приятно отвечать. Когда все встали и стулья отодвинулись, Дорнан подошёл к Эйвену. — Лорд Тенвальд. Вы сказали — дела, не слова. Я запомню и сделаю. — Я верю вам. — Почему? — Потому что вы сломлены. И сломленные люди либо ломаются дальше, либо восстанавливаются сильнее. Вы из вторых. Дорнан посмотрел на него долго. — Вам девятнадцать лет. — Мне девятнадцать. И одиннадцать из них я живу с повреждённым сердцем. Это учит. Дорнан кивнул, развернулся и ушёл тяжёлым шагом и прямой спиной. *** Двор Академии. Фонтан. Та самая скамья. Эйвен сел, Альден рядом. Осенний золотой вечер, листья кружились, вода в фонтане журчала. — Ты хорошо говорил, — сказал Альден. — Я говорил правду. — Правда иногда бывает жестокой. — Правда всегда жестока. Поэтому она правда. — Финн. Ты упомянул Финна. — Они должны были услышать его имя. Не моё, не Вариана, не короля. Финна. Потому что Финн не голосовал, не писал резолюций, не колебался. Он встал. Между чудовищем и детьми. И этого достаточно на всю жизнь, на все резолюции и на все извинения. Альден положил руку ему на плечо. — Мирена была бы рада, что ты его помнишь. Так. — Я помню. Каждый день. Зелье каждые четыре часа, красное, его рецепт, его последние слова. Помню. Они сидели на скамье у фонтана, как сидели на первом курсе. Тогда два двенадцатилетних мальчика. Теперь два высших мага, с метками богинь на лбах, с формулой, которая может спасти мир, с врагом, которого ещё не нашли, с сердцем, которое бьётся неровно. — Знаешь, — сказал Эйвен. — На первом курсе, когда мы сидели здесь, ты сказал: «Я буду лучшим.» Помнишь? — Помню. Я был невыносимым. — Ты был прав. Ты лучший. Всегда был. — Мы оба. Вместе. — Вместе. Фонтан журчал. Листья кружились. Браслеты пульсировали в одном ритме. И где-то далеко Рован, в тени и в тишине. Близко. Всё ближе.