Глава 109. Контур замыкается

Письма разлетелись в один день. Сорок. Чёрными воронами, через связующую сеть Сигрун, через контакты Вариана, через каналы, которых не существовало год назад. Одно и то же каждому, коротко. «Друг. Нужна помощь. Замок Тенвальд. Через две недели. Приезжай. Объясню на месте. Эйвен.» И внизу, для тех, кто помнил: «Хельга печёт.» *** Они начали приезжать на третий день. Сигрун первой. Конечно, первой. Восемьдесят три года, на повозке, запряжённой двумя мулами, которые выглядели старше её. С котом, не тем, что дрался с котом Бреннуса, а другим, новым, рыжим и одноухим. — Мальчик, — сказала она, увидев Эйвена у ворот, и прищурилась. — Ты похудел. Опять. — Сигрун... — Покажи кухню. Потом расскажешь. Хельга встретила её как сестру. Они обнялись на пороге новой кухни и через десять минут уже спорили о рецепте травяного чая, как будто между ними не было месяцев войны, разорения и бегства через горы. Гален вторым. Седые виски, шрам, тяжёлый взгляд. Молча вошёл, молча сел, молча выпил эль. Потом посмотрел на новые гобелены. — Лучше прежних. — Не говори Вариану. — Не скажу. — Пауза. — Рад, что ты жив. — Я тоже. Элара через час после Галена, серебристые волосы и холодное красивое лицо. Увидела Галена в зале и замерла: пятнадцать лет не разговаривали. Посмотрели друг на друга долго. — Гален. — Элара. И сели рядом, молча, не разговаривая, но рядом. Это было больше, чем слова. Бреннус на четвёртый день, семидесяти с лишним лет, с котом, тем самым, что дрался с котом Сигрун, с тремя бочонками зелий и с историями, которые начинал рассказывать ещё в воротах и заканчивал за полночь у камина. — Кот необсуждаемо, — сказал он Бранду. — Знаю. Гостевая на втором этаже. Без кота Сигрун. — Мудрый человек. Хальвейн, мастер артефактов. Приехала с мастерской в сумках: инструменты, кристаллы, заготовки. Увидела новую кузню, и глаза загорелись. Через час она и кузнец Хаген уже работали бок о бок — молот и магия, огонь и тьма. Кузнец сказал «неплохо», Хальвейн сказала «потрясающая наковальня». Начало положено. Торн, параноик, как всегда. Первым делом обошёл замок, каждый камень, каждую стену, каждое окно. Проверил щели, трещины, ходы. Нашёл три потенциальные уязвимости. Заделал к вечеру. — Новые ворота крепкие, — сказал он. — Но петли слабые. Я усилю. — Спасибо, Торн. — Не за что. Ненавижу слабые петли. Братья Нордвен, близнецы из болот. Молчаливые и синхронные. Приехали на одной лошади, вошли одновременно, сели одинаково и посмотрели на Эйвена четырьмя одинаковыми глазами. — Мы здесь, — сказали оба одновременно. — Вижу. Ирвен, алхимик, седые волосы в косе, с бочонками и формулами на пергаментах, с глазами, горящими тем огнём, который горит у алхимиков, когда они чуют эксперимент. — Бреннус уже здесь? — Уже. — Хорошо. Мы с ним кое-что придумали через почту. Зелье-усилитель, новая формула: удваивает не контур, а связь между магами. Если работаем вместе, вдвое сильнее. — Покажешь. — После ужина. До ужина — пирог. Мне Сигрун написала: «Хельга печёт, не опаздывай.» *** К концу второй недели — тридцать семь. Не сорок один: четверо не смогли, двое далеко, двое больны. Но тридцать семь чёрных магов в замке, который месяц назад был руинами. Бранд управлял, как всегда, молча и эффективно. Тридцать семь магов, тридцать семь характеров, тридцать семь привычек. Бреннусов кот снова подрался с котом Сигрун. Торн снова заделал трещину, которой не было. Элара и Гален снова сидели рядом и не разговаривали, но теперь вместе ходили к источникам, вместе проверяли контур и вместе молчали. Хельга пекла, как перед войной, как во время войны, как всегда. Пироги партиями, хлеб караваями, суп котлами. Новая печь осваивалась, тяга привыкала, заслонки разрабатывались. — Сойдёт, — говорила Хельга каждый вечер, и каждый вечер чуть теплее. *** А Альден разрывался. Он ездил каждую неделю в Академию на два дня, не больше. Координировал с Дорнаном, с Игрейн, с Ворненом. Смешанные тренировки, первые в истории: белые маги изучали резонансную матрицу, учились ставить двойной щит, учились работать с чёрной энергией рядом, не отторгая. Игрейн командовала жёстко и эффективно. Отряд — пятьдесят человек, двадцать пять белых магов и двадцать пять солдат — тренировался каждый день. — Мне нужны чёрные маги для парных тренировок. Двойной щит не поставишь в одиночку. — Пришлю Хальвейн и двоих Нордвенов на неделю. — Этого мало. — Для начала достаточно. Нужно, чтобы ваши привыкли. — Мои не шарахаются, — говорила Игрейн с гордостью. И каждый вечер Альден возвращался. Иногда загнанный и усталый, иногда спокойный, если Академия была щедра на свежих коней. Но возвращался каждый раз. Потому что ночь была их. Единственное время, когда мир сужался до кровати и объятий, до двух браслетов, пульсирующих в одном ритме, до дыхания Эйвена на его груди. — Ты себя загоняешь, — говорил Эйвен каждый вечер, лёжа в его руках, слушая, как сердце Альдена бьётся быстро, ещё не успокоившись после скачки. — Я в порядке. — Ты скачешь четыре часа каждый день. Туда и обратно. Это безумие. — Это необходимость. — Можешь оставаться в Академии на ночь. Я пойму. — Нет. Я обещал. Никуда, ни на ночь, ни на час. Здесь, с тобой, каждую ночь. Не обсуждается. И Эйвен не спорил, потому что когда Альден ложился рядом и золотое тепло обнимало его, когда браслеты синхронизировались и его больное неровное сердце выравнивалось, подстраиваясь под ритм Альдена, он понимал: это нужно для них обоих. Потому что Альден тоже боялся, тоже просыпался среди ночи, тоже тянул руку в темноте, проверяя: здесь? дышит? тёплый? живой? Здесь. Дышит. Тёплый. Живой. *** На третьей неделе Вариан приехал без предупреждения, как всегда. Вошёл в зал, где тридцать семь магов ужинали и Бреннус рассказывал историю про водяного крысозмея. Увидел гобелены и остановился. — Что это. — Гобелены, — ответил Бранд из-за стола, с кружкой и с улыбкой. — Я вижу, что гобелены. Почему они синие? — Потому что я выбрал синие. — Прежние были зелёные. — Прежние были уродливые. Эти тоже, но по-новому. Вариан посмотрел на Бранда, Бранд на Вариана. Тридцать семь магов замерли, Бреннус перестал рассказывать про крысозмея. — Они останутся, — сказал Бранд. — Разумеется, — сказал Вариан. — Я бы расстроился, если бы ты их снял. И сел за стол, рядом с Сигрун, которая подвинулась, не прерывая разговора, рядом с Брандом, который не спрашивая налил ему эль, рядом с Эйвеном, который посмотрел на него и улыбнулся. — Дядя. — Племянник. Рад тебя видеть. — Взаимно. — Каналы? — Пятьдесят три. — Терпимо. Формула? — Готова. Нужна твоя проверка. — После ужина. До ужина пирог. Мне Сигрун написала. — Все сговорились, — пробормотал Эйвен. — Мы чёрные маги, — ответила Сигрун. — Мы всегда в сговоре. Тихий тёплый смех тридцати семи магов в замке, который стоит тысячу лет. *** На четвёртой неделе всё было готово. Формула проверена Варианом, перепроверена Ворненом и трижды перечитана Бреннусом, который нашёл одну ошибку в знаке и был невыносимо горд этим три дня. Зелья сварены Ирвеном и Бреннусом: усилители, восстановители и на все случаи. Артефакты сделаны Хальвейн и кузнецом: каменные якоря с серебряными рунами для фиксации формулы и замка. Связующая сеть расширена Сигрун: теперь не только чёрные маги, но и белые. Игрейн подключена. Дорнан подключён. Впервые в истории одна сеть. Парные тренировки каждый день: чёрный и белый, бок о бок. Двойной щит, резонансная матрица. Сначала неуклюже, с искрами и конфликтами энергий. Потом ровнее, чище, красивее. Нордвены работали с двумя белыми магами из отряда Игрейн, молча и синхронно. Белые маги первый день шарахались, второй привыкли, третий восхищались. «Они как два зеркала, — сказал один. — Ставят щит, не глядя друг на друга.» — Так и должно быть, — сказала Сигрун из угла, с котом на коленях. — Тьма и свет, не враги, а половинки. Тысячу лет учили бояться. Теперь учимся заново, как дети, с нуля. *** Записка появилась на столе Эйвена, в запертой комнате, за закрытой дверью. Маленькая, без подписи, без печати, знакомым острым и летящим почерком. «Нашёл. Жди. Буду к рассвету. Р.» Эйвен посмотрел на записку, потом на дверь, запертую на засов. — Как? — прошептал он. Потом усмехнулся. Потому что Рован. *** Он пришёл к рассвету, как обещал. Не через ворота и не через мост, а просто появился в зале совета, за столом, с кружкой Хельгиного чая, который успел налить, пока никто не видел. Рован Ашфорд. Изменившийся. Не мальчик — рыжий хитрец с зелёными глазами, который на выпускном исчез раньше всех и появился позже всех, — а мужчина. Худой и жёсткий, с лицом, на котором появились линии от скул к подбородку и от глаз к вискам, линии человека, который долго смотрел в темноту. Но глаза те же, зелёные и острые, видящие всё. Рядом двое в серых плащах без знаков. Разведчики. Имён не назвали, и не нужно. — Рован, — сказал Эйвен, входя в зал. — Эйвен. — Рован улыбнулся, впервые, тенью прежней улыбки. — Ты похудел. Опять. — Все так говорят. — Все правы. Садись. Новости не весёлые. *** Они собрались в зале совета: Эйвен, Альден, Вариан, Сигрун, Гален, Игрейн — приехавшая накануне с десятком белых магов для совместных тренировок. И Рован, с чаем и без улыбки. — Я искал его полгода, — начал Рован без предисловий и без шуток, голосом ровным и деловым. — Через сети Валлиса, через учеников Кордена, через связи, которые не буду называть. Каждая ниточка вела в одно место. Не географическое, а персональное. Он достал из сумки тонкую папку и положил на стол. — Маг, который стоит за всем — за формациями, за слухами, за нападением на замок, за Валлисом, за учениками Кордена — один человек. Чёрный маг. Сильный, не высший, но близко. Связан с Лордом Праха напрямую, получает силу через трещину. Действует через посредников, никогда лично. До сих пор. — Кто? — спросил Вариан. Рован посмотрел на Эйвена долго, с выражением, которого тот не видел никогда. Сочувствие, настоящее, не вежливое. — Магистр Орвен. Мир остановился. Орвен. Преподаватель Академии. Третий курс. Теория тёмных искусств. Седой, добрый, с тёплыми глазами. Тот, кто первым объяснил Эйвену, что тьма — не проклятие. Кто сидел с ним вечерами, когда сердце сбивалось, и говорил: «Дыши, мальчик, дыши.» Кто написал рекомендацию: «Исключительный талант, нуждается в поддержке.» Кого Эйвен любил как учителя, как наставника, как человека, который впервые сказал ему: «Ты не сломан, ты особенный.» — Нет, — сказал Эйвен. — Да, — ответил Рован мягко. — Орвен ушёл из Академии четыре года назад, официально по здоровью. На самом деле его убрали. Мастер Нокс заметила изменения в его магии, в ауре. Что-то чужое и тёмное, не чёрная магия, а прах. Она не смогла доказать, но убрала. И он исчез. — Четыре года, — сказал Вариан. — Он строил четыре года. — Дольше. — Рован открыл папку: документы, карты, схемы связей. — Нокс заметила четыре года назад, но он начал гораздо раньше. Формации в горах заложены пятнадцать лет назад, первые контакты с гоблинами-отщепенцами двенадцать. Формула конвертации, которую Корден «разработал», на самом деле Орвена: он дал её через посредника. — Корден не знал? — спросила Игрейн. — Знал, что формула чужая, не знал чья. Ему явились во сне: голос, обещание, «новый мир, где магия не будет разделена». Орвен умеет обещать, он всегда умел. Эйвен сидел неподвижный и белый, и серебро в его глазах погасло. — Его аура, — прошептал он. — В горах, у круга. Рован, ты сказал, знакомая. Ты чувствовал его? — Да. Но не мог вспомнить, он менял сигнатуру, прах искажает. Основа та же. Я вспомнил два месяца назад, перечитывая академические записи: его лекция третьего курса, «Природа тёмной энергии». Он показывал свою ауру как образец. Я сравнил с тем, что чувствовал у круга. Совпало. — Где он? — спросил Вариан. — Север. Глубокий север, за лунными горами. Старая заброшенная крепость. Он внутри. С ним около тридцати человек, не магов, обычных людей, фанатиков, которые верят в «новый мир». И трещина. — Ты видел трещину? — Сигрун из угла, с котом на коленях. — Видел. Не близко, издалека. Мои люди подобрались на расстояние мили, ближе невозможно: густой прах, тяжёлый воздух, мёртвая земля. В радиусе полумили от крепости ничего не растёт: деревья чёрные, камни крошатся. Трещина в подвале крепости, они чувствовали её оттуда. Он развернул карту: горы, перевалы, тропы. И крестик, красный, на севере, за лунными горами, в месте, которого нет на обычных картах. — Два дня пути верхом через северный перевал. Тропа есть, узкая, одна лошадь, повозки не пройдут. Но пройдут маги. — Охрана? — Тридцать фанатиков без магии, но ловушки и формации, не сложные по сравнению с горами, но достаточные. И прах: чем ближе к крепости, тем гуще. Обычный человек потеряет сознание, маг почувствует давление, сильный пройдёт. — Орвен внутри, у трещины, на своей территории, с силой Праха за спиной, — сказал Вариан. — Мы не можем просто войти и ударить, — сказал Альден. — Нужна формула, якоря, время. — Времени нет, — сказал Рован тихо. — Трещина расширяется. Мои люди замеряли: каждый день на дюйм. Через месяц она будет достаточной для прорыва, настоящего, не армия искажённых, а прах сам, напрямую, через трещину в мир. И тогда никакая формула не поможет. — Сколько у нас времени? — Две недели. Может, три. Не больше. *** Совет продолжался до вечера. Формула, тактика, логистика, люди. Вариан у карты с пером рисовал расположение, подходы и слабые места. — Три кольца. Внешнее — оцепление: фанатики, ловушки. Это работа солдат и боевых магов, Игрейн, твоё. Второе кольцо — формации праха, это чёрные маги, мои: Гален, Элара, Нордвены. Гасим формации, расчищаем путь. Третье кольцо — крепость, подвал, трещина, Орвен. Это Эйвен и Альден, формула, замо́к. — Мне нужны шаманы для якорей, — сказал Эйвен. — Каменные якоря из лунных гор, гоблинская тьма самая стабильная для фиксации. — Я попрошу молодого шамана, — сказала Мирена, вошедшая тихо, с блокнотом. — Он даст пятерых лучших. — Мирена, ты не идёшь. — Я целитель. Единственный, кто знает рецепты Финна, единственный, кто может держать тебя живым, если сердце решит остановиться в неподходящий момент. Я иду. Не обсуждается. — Семейное, — пробормотал Вариан. *** Через три дня они выступили. Из замка Тенвальд, через новые дубовые ворота, через новый мост с перилами из тёмного дуба, по дороге в горы, на север. Колонна длинная и невиданная, какой не было за тысячу лет. Впереди Эйвен, в плаще Госпожи, с Тенью Песни на поясе, на вороной кобыле, с серебром в глазах, ярким и горящим. Рядом Альден, в мантии с белым солнцем на синем поле, гербом Валеронов, с мечом света, с золотой точкой на лбу, на белом коне. За ними Вариан: чёрный плащ, одна звезда, один конь, один взгляд, от которого лошади шарахались. За Варианом тридцать семь чёрных магов с посохами, жезлами, артефактами Хальвейн. Сигрун в повозке с котом и сетью, раскинутой на весь отряд. Бреннус на муле с бочонками зелий. Гален и Элара рядом, плечо к плечу, молча. За чёрными — белые: отряд Игрейн, пятьдесят человек, двадцать пять магов и двадцать пять солдат, в доспехах и с гербом короны. За ними Гордон с двадцатью четырьмя, проверенными и обкатанными, из тех, кто дрался в горах. И Гарет Ольмир, приехавший за день до выступления. Огромный, с щитом, с улыбкой, открытой, как дверь Хельгиной кухни. — Я давал присягу. Помнишь? На выпускном. «Когда корона позовёт.» Позвала. И Кейран. Молчаливый, с дымчатыми крыльями, сложенными за спиной, с глазами, в которых тьма, тяжёлая, как горная порода. За Кейраном — отряд Альдена: Ренард по правую руку, Лира по левую, Бран за спиной и тройка следом. Те, кто дрался в лунных горах, кто не задавал вопросов, когда Альден сказал «едем». Свои. И в арьергарде пятеро гоблинов, огромных и серых, с серебряными глазами. Шаманы, молодые ученики погибшего старого шамана, с посохами из серебряного дерева, с каменными якорями в заплечных мешках. Тир стоял у ворот поселения и смотрел, как уходят все. Мирена обернулась и помахала. Тир помахал в ответ. — Тал-ран, — прошептал он. — Возвращайтесь. *** Сто сорок девять человек и пять гоблинов. Чёрные и белые, люди и гоблины, солдаты и маги, старики и молодые. Шли на север через горы и перевалы, по узкой горной древней тропе, мимо серебряных деревьев, которые мерцали, мимо камней, в которых пульсировал контур, мимо ручьёв, в которых журчала чистая вода. Рован впереди с разведчиками, невидимый и неслышимый. Сигрун в центре, с закрытыми глазами и котом на коленях, держала сеть, раскинутую на весь отряд: каждый связан, каждый слышит, каждый знает. Бреннус рассказывал истории, даже на марше, даже в горах, тихо, для тех, кто шёл рядом. Про водяного крысозмея, про ведьму с болот, про кота, который спас деревню от мора. Глупые смешные истории, те, которые рассказывают, чтобы не думать о том, что впереди. Вариан молчал и шёл впереди. Один, как всегда. Игрейн командовала жёстко и тихо: каждый солдат на месте, каждый маг в строю, без суеты и без шума. А Эйвен и Альден ехали рядом, плечо к плечу, как ехали всегда. Браслеты пульсировали в одном ритме. *** На первом привале ночью, у костра, когда лагерь затих, Эйвен сидел и молча смотрел на огонь. — Орвен, — сказал он тихо. — Он говорил мне «ты не сломан, ты особенный». На третьем курсе, когда сердце сбивалось и я боялся, что умру на уроке. Он сидел со мной час, держал за руку и говорил: «Дыши, мальчик, дыши.» — Я помню, — сказал Альден. — Он был добрым. — Он был. Или притворялся. Или был, а потом сломался. Или прах сломал его. Я не знаю. И это хуже всего: не знать. — Узнаешь. Когда посмотришь ему в лицо. — Да. Узнаю. Костёр потрескивал. Звёзды смотрели. Сто сорок девять человек и пять гоблинов спали, дежурили и готовились. А впереди на севере, за лунными горами, крепость. Мёртвая земля. Чёрные деревья. Трещина, расширяющаяся на дюйм в день. И человек, седой, с тёплыми глазами, который когда-то сказал: «Дыши, мальчик, дыши.» Который теперь хотел уничтожить мир. Два дня пути. Два дня до конца.