Глава 113. Между

Ночное бескрайнее поле. Чёрная трава серебрилась, звёзды висели близко. Но не такое, как раньше. Тише, мягче, ближе. Как будто поле сжалось, обняло и укутало. Как будто звёзды опустились ниже, ближе к земле, ближе к нему. Эйвен лежал на коленях Госпожи, как тогда, как всегда. Голова на серебряной ткани платья, прохладная нежная рука на его волосах, на бусинах. И плакал. Не тихо и не беззвучно, не теми слезами, которые текли молча в пещере у ложа матери. Другими, рваными и отчаянными. Слезами ребёнка, который бежал долго и далеко и упал. И больше не может встать. — Пожалуйста, — шептал он голосом, которого не узнал бы никто, ни Альден, ни Вариан, ни Мирена. Голосом без гордости и без силы, без всего, что он строил девятнадцать лет. Голосом мальчика, просто мальчика. — Пожалуйста. Позволь мне вернуться. Госпожа молчала и гладила по волосам, по виску, по серебряной метке на лбу, которая мерцала слабо, как гаснущая звезда. — Я должен вернуться. Не могу уйти так, не сейчас, не после всего. Альден не переживёт, ты знаешь, ты видишь. Он держит меня там, в мире, своими руками и своим сердцем. Он дышит за меня. Опять. Если я уйду, он сломается, окончательно и навсегда. Я не могу с ним так поступить. Госпожа молчала, рука гладила волосы мерно и ритмично. — И Мирена. Она потеряла Финна. Если потеряет меня, что у неё останется? Она сильная, сильнее нас всех. Но у силы есть предел, даже у неё. Слёзы текли по его щекам, по серебряной ткани, по коленям Госпожи. — И мама. Она не знает ничего, десять лет не знает. Если я уйду, она так и не узнает никогда, что я её люблю, что приношу серебряный мох каждый год, что я её сын и что я жил. Хоть немного — жил. Тишина. Звёзды мерцали, трава серебрилась. — И дом. Замок. Я должен восстановить его по-настоящему, не стены, стены уже стоят, а жизнь. Вдохнуть в него жизнь. Новые гобелены повесили, но они чужие. Печь поставили, но Хельга ещё не привыкла. Тир живёт в замке, но не знает, где его место. Люди вернулись, но боятся. Что я за глава рода, если брошу всё на полпути? Он поднял голову и посмотрел на Госпожу снизу вверх, мокрыми глазами, чёрными и без серебра. — Дай нам время. Немного. Я не прошу вечности, не прошу исцеления, не прошу чуда. Просто время. Чтобы успокоить Альдена, обнять Мирену, посидеть с мамой. Чтобы увидеть, как Хельга привыкнет к новой печи. Чтобы слепить чашку с кривой ручкой, вместе с Альденом. Одну чашку. Неужели я не заслужил одной чашки? *** Госпожа смотрела на него чёрными бездонными звёздными глазами, в которых была вечность и в вечности нежность. — Мой мальчик, — сказала она тихо. — Твоё тело на пределе. Ты отдал всё, дважды, и второй раз больше, чем первый. Каналы пусты, сердце держится на золотой искре твоего побратима и на упрямстве, которое я в тебе так люблю. Обходные дорожки почти разрушены. Если ты вернёшься... У тебя не будет много времени. И тебе будет тяжело и больно каждый день. Сердце будет сбиваться, каналы не восстановятся полностью, тьма вернётся, но не вся. Ты будешь слабым, слабее, чем когда-либо. Ты привык быть сильным, привык вставать, привык нести. Теперь другие будут нести тебя. Ты выдержишь это? — Пусть, — сказал Эйвен упрямо, с той интонацией, от которой Вариан хватался за голову, Альден закрывал глаза, а Мирена записывала в блокнот «опять». — Мне не привыкать. Мне было больно с восьми лет, с того дня, когда тьма пришла и сердце треснуло. Я умею. Больно, тяжело, каждый день. Это я знаю и могу. — Ты понимаешь, что говоришь мне? Ты просишь вернуться в тело, которое тебя убивает. Медленно, каждый день. Ты просишь боль вместо покоя и тяжесть вместо лёгкости. Ты мог бы остаться здесь, со мной, в поле, под звёздами. Без боли, без шрамов, без сердца, которое сбивается. Навсегда. В моей свите. Духом серебра. — Я знаю, — прошептал Эйвен. — И ты выбираешь боль. — Я выбираю их. Альдена, Мирену, маму, Хельгу, Бранда, Вариана, Тира, кузнеца, мальчика, который хотел увидеть магию, людей, которых я вёл через горы, гоблинов, которые называют меня тал-маг. Я выбираю их. А они в мире, где больно. Значит, я тоже. Долгая тёплая тишина. Госпожа наклонилась и коснулась губами его лба, серебряной метки. Легко, как касаются самого дорогого. — Мой упрямый мальчик. Мой невозможный, несносный, упрямый мальчик. Тысячу лет мои дети выбирали покой, приходили ко мне и оставались, потому что мир жесток, потому что боль невыносима, потому что легче уйти. — Она отстранилась и посмотрела на него с чем-то в глазах, что было больше нежности, больше гордости и больше всего, что имело имя. — Ты единственный, кто каждый раз выбирает вернуться. На круге — вернулся. В пещере — вернулся. Сейчас — просишь. Не потому что боишься смерти, а потому что любишь жизнь. Ту самую, больную, тяжёлую и несправедливую. Любишь людей в ней. Каждого. — Так можно? Вернуться? — Можно. Потому что я не тюрьма и не клетка. Я тьма, а тьма отпускает тех, кто хочет уйти. Всегда. Она подняла руку и провела по его щеке, стирая слёзы прохладными пальцами. — Иди. К своему золотому принцу, который держит тебя и не отпускает. К сестре, которая считает удары твоего сердца. К дяде, который сделает вид, что не волновался. К маме, которая спит и не знает. Иди и живи. Каждый день, каждый удар, сколько бы их ни осталось. — Сколько? — спросил Эйвен тихо. Госпожа молчала долго. — Не спрашивай. Не считай. Живи. Это единственное, что я прошу. Не считай дни, а проживай их. — Обещаю. — И когда будешь готов, — сказала она мягко, — когда решишь, что хватит, что сделал всё и любил достаточно. Когда устанешь по-настоящему, не как сейчас, — приходи ко мне. В поле. Под звёзды. Я буду ждать. Я всегда жду. — Я вернусь. Когда-нибудь. Обещаю. — Знаю. А теперь иди. Твой побратим сходит с ума от беспокойства. Хватит мучить мальчика. *** Эйвен встал с её коленей, на ноги, в ночном поле под звёздами. Посмотрел на Госпожу — на серебряное платье, на чёрные волосы со звёздами, на вечное нечеловеческое любящее лицо. — Спасибо. За всё. За тьму, за песню, за каждую ночь, когда ты приходила и учила. За то, что выбрала меня. — Не я выбрала тебя, — сказала Госпожа. — Ты выбрал меня. В восемь лет, когда мир рухнул, ты не закрылся и не спрятался, а принял. Тьму, боль, всё. И остался добрым. Это не мой выбор. Твой. Она подняла руку ладонью к нему. Благословение. Прощание. Обещание встретиться снова. — Иди, мой мальчик. Живи. Эйвен развернулся и пошёл по чёрной траве к краю поля, к границе, за которой был мир, боль, тяжесть, сбивающееся сердце. И любовь, которая стоила всего. С каждым шагом поле тускнело, звёзды отдалялись, тепло уходило. И приходило другое: холод, тяжесть, тупая и знакомая боль в груди. И тёплые живые руки вокруг него. И голос, далёкий и близкий. «...бейся... я здесь... я держу...» Альден. Иду. Жди. Иду. *** В шатре, на рассвете вторых суток, Мирена сидела с блокнотом и считала пульс. Двадцать девять. Тридцать. Двадцать девять. Альден спал с Эйвеном в руках. Руки не разжимались, даже во сне. И браслет на руке Альдена дрогнул. Сильнее, чем раньше. Не тенью и не дуновением. Ударом. Мирена замерла, перо остановилось. Пульс — тридцать два, тридцать четыре, тридцать шесть. Поднимается. Дыхание глубже и заметнее, грудь поднимается и опускается полноценно. И пальцы на руке Альдена, лежавшие безвольно, дрогнули, шевельнулись и сжались на ткани его рубашки. — Альден, — прошептала Мирена. — Проснись. Альден открыл глаза мгновенно, как открывают, когда ждут. — Что? Пульс? — Поднимается. Тридцать шесть. Растёт. И он... Она не закончила, потому что Эйвен на груди Альдена шевельнулся, пальцы сжались сильнее, голова повернулась, ресницы дрогнули. И он открыл глаза. Чёрные, мутные и далёкие, как у человека, который шёл очень долго и наконец пришёл. — Аль...ден... — выдох, не голос, а тень. Альден смотрел сверху вниз в чёрные глаза, в которых медленно, как рассвет, появлялось серебро. — Я здесь. Ты вернулся. — Вернулся. Обещал чашку. С кривой ручкой. Помнишь? Альден засмеялся, сквозь слёзы. — Помню. Слепим. Обязательно. Самую кривую в мире. Мирена сидела с блокнотом и мокрым лицом. «Сутки вторые. Рассвет. Очнулся. Пульс — 38. Стабильный. Растёт. Серебро в глазах возвращается. Первые слова — про чашку.» И ниже, мелко, дрожащим почерком, впервые за всё время дрожащим: «Вернулся. Финн, он вернулся.» *** Альден сломался. Не так, как ломаются стены, с грохотом, пылью и обломками. Тихо, как ломается лёд весной: трещина, ещё одна, ещё, и всё хлынуло. Всё, что он держал: сутки, двое суток, недели, месяцы. С того дня, когда браслет обжёг запястье посреди ночи в столице. С того часа, когда он вошёл в разорённый замок и увидел чашку, разбитую на полу. С того мгновения, когда сердце Эйвена остановилось в третий раз и целители опустили руки. — Ты вернулся, — повторял он сквозь слёзы и всхлипы. — Ты вернулся. Ты вернулся. Его руки дрожали, всё тело дрожало. Золотой принц, сильный, гордый и блестящий, рыдал как ребёнок, как мальчик, который слишком долго держался и больше не может. Эйвен лежал на его груди, слабый и прозрачный, с сердцем, которое билось тридцать восемь ударов в минуту, и каждый как подарок. И его рука, тонкая, без сил, поднялась и легла на голову Альдена, на золотые волосы, грязные и спутанные. И погладила. Мягко и медленно, как гладят испуганного ребёнка. Как его гладила Госпожа. Минуту назад. Вечность назад. — Ну что ты, — прошептал Эйвен. — Я здесь. Не плачь. Альден плакал и не мог остановиться. — Ты... три раза... сердце... останавливалось... я держал... и не знал... вернёшься ли... — Знал, — прошептал Эйвен, гладя мерно и ритмично, по волосам, по виску, по мокрой щеке. — Знал, потому что я обещал. А я держу обещания. Иногда. Когда помню. Ещё всхлип. — Ты такой плакса, — сказал Эйвен с тенью улыбки. — Будешь плакать — расскажу Кристиану. Он будет смеяться. — Мне... всё равно... — давился Альден сквозь слёзы. — Пусть смеётся... пусть весь двор... мне всё равно... — Вот это новость. Золотому принцу всё равно. Запишу дату. — Замолчи... — Альден притянул его к себе, нежно и осторожно, помня хрупкость и тридцать восемь ударов, но крепко. Прижал к груди, лицо в чёрные волосы, в бусины. — Замолчи и... дай мне... просто... — Просто держать? — Просто держать. — Держи. Я никуда. Тишина. Затихающие всхлипы, выравнивающееся дыхание. Эйвен гладил по волосам, по шее, по плечам, напряжённым и каменным, в которых жили двое суток страха. — Всё хорошо, — шептал он. — Я здесь, с тобой. Никуда не денусь. Обещаю. — Ты... всегда обещаешь... и всегда почти умираешь... — Почти. Ключевое слово «почти». Я очень хорош в «почти». Последний всхлип и смех сквозь слёзы, рваный и мокрый, который бывает, когда плачешь и смеёшься одновременно и не знаешь, что из этого больше. Альден поднял голову и посмотрел на Эйвена сверху вниз, мокрыми синими глазами, красными и опухшими. Эйвен посмотрел снизу вверх чёрными глазами с серебром, возвращающимся, как рассвет. — Ужасно выглядишь, — сказал Эйвен. — Ты тоже. Альден нежно притянул его ближе, лоб ко лбу, нос к носу, дыхание к дыханию, держа ладонями его лицо осторожно, как держат самое дорогое на свете. — Я так боялся. Больше чем на круге, больше чем в пещере. Целители не могли, энергия не проходила. И я не знал, хватит ли меня. — Хватило, — прошептал Эйвен. — Тебя хватило. На всё. На каждый раз. Альден, ты моё сердце. Буквально. Без тебя оно не бьётся. Мы это уже выяснили, дважды. Можно больше не проверять. — Обещай. — Обещаю стараться. Больше не могу. Я Тенвальд, у нас фамильное. Альден закрыл глаза, лоб ко лбу Эйвена, тёплый на тёплом, живой на живом. — Я буду с тобой, — прошептал Эйвен. — Столько, сколько смогу. И ещё чуть-чуть. За это «чуть-чуть» я поторговался с Госпожой. Она уступила, потому что я упрямый. — Что значит «поторговался»? — Потом расскажу. Когда встану, когда поем, когда вымоюсь и когда ты перестанешь плакать. — Я не плачу. — Альден. У тебя мокрое всё лицо, моё лицо, моя рубашка, подушка и, кажется, Миренин блокнот. Мирена из угла шатра подняла блокнот, посмотрела. Действительно мокрый, одна страница размыта. — Ничего страшного, — сказала она тихо, с улыбкой, первой за двое суток. — Там были только цифры. Я помню. — Мирена, — сказал Эйвен, повернув голову и посмотрев на сестру, на зелёные глаза, на усталое лицо, с тёмными кругами. — Спасибо. За всё. За то, что сидела, считала, не спала. — Это моя работа. — Это больше, чем работа. Мирена молчала секунду. — Да. Больше. А теперь лежи, не двигайся и не разговаривай. Пульс сорок два, растёт, но медленно. Если начнёшь геройствовать, я лично привяжу тебя к этому ложу. Эйвен слабо улыбнулся и повернулся обратно к Альдену, уткнулся лбом в его грудь, в сердце, которое билось ровно и сильно, за двоих. — Держи меня. — Держу. — Не отпускай. — Никогда. *** За стенами шатра наступало утро. Солнце настоящее, не пепельное, синее небо, белые облака. Мёртвая земля вокруг крепости уже не совсем мёртвая: кое-где между камнями пробивалось что-то зелёное, маленькое и живое. Трещина закрыта. Прах ушёл. Мир стоял. А в шатре два мальчика, живые, вместе, держащие друг друга, как держались всегда, как будут держаться столько, сколько смогут. И ещё чуть-чуть.