Глава 114. Домой

Новость разнеслась, как пожар по сухой траве. Сначала шёпотом, среди целителей, которые передавали её друг другу, не веря собственным словам. Потом громче, среди солдат, которые оборачивались, переспрашивали, не верили и спрашивали снова. Потом единым вздохом, криком и выдохом от ста сорока девяти человек и пяти гоблинов, которые двое суток ждали и готовились к худшему. — Жив?! — Жив. Очнулся. Говорит. — Не может быть. Три остановки сердца. Мы видели, как целители отступили, как Альден... — Жив. Мирена подтвердила. Игрейн стояла у своего шатра с мечом, который так и не убрала в ножны за двое суток. Лицо серое от усталости, она не спала ни часа, командовала зачисткой: пленные фанатики, освобождённые гоблины, раненые, Орвен под охраной, молчащий и пустой. Когда ей сказали, она закрыла глаза, открыла и убрала меч в ножны. — Хорошо, — сказала она ровно и ушла в свой шатёр. Никто не видел, что было внутри, но Гордон, стоявший у входа, слышал, как она выдохнула, тихо и коротко, так выдыхают люди, которые слишком надолго задерживали дыхание. Гарет плакал открыто, не стесняясь. Огромный широкоплечий Гарет сидел на камне и плакал, и солдаты обходили его стороной, потому что когда скала плачет, лучше не мешать. Кейран стоял у стены крепости с дымчатыми крыльями, сложенными за спиной, в трещинах и в крови, молча. Когда услышал, не шевельнулся, только кулак, прижатый к стене, медленно разжался. Рован появился из ниоткуда, как всегда, подошёл к шатру и посмотрел на Гордона. — Можно? — Мирена сказала, никого. — Передай, что я принёс пузырёк. Финна. Пустой, который ношу с собой. Пусть Мирена возьмёт и наполнит чем-нибудь. Пусть не будет пустым. Гордон посмотрел на рыжего разведчика, на зелёные глаза, в которых не было шуток, кивнул и взял пузырёк. Рован исчез так же тихо, как появился. *** Сигрун сидела у потухшего костра с котом на коленях и закрытыми глазами. Сеть свёрнута и успокоена. Бреннус рядом, без историй, впервые молча. — Он выжил, — сказал Бреннус тихо. — Три остановки, полное истощение, шрамы силы. И выжил. — Мальчик упрямый, — сказала Сигрун, не открывая глаз. — Упрямства мало. Это невозможно. Целители сказали невозможно, я говорю невозможно. Тело не может... — Может, — сказала Сигрун. — Когда есть ради чего. *** Вариан пришёл к шатру утром третьего дня. Встал у входа, посмотрел на Гордона и Гордон открыл полог без слов, потому что Вариан. Внутри тихо. Лампа, шкуры. Двое на ложе: Эйвен на груди Альдена, спящий и дышащий, с лицом белым, но живым. Вариан стоял у входа и смотрел. Долго. Потом покачал головой медленно, с выражением, которого не видел никто и не увидит никогда. Не камень и не маска, а усталость, старая, глубокая усталость человека, который знает, как устроен мир, как устроена тьма и как устроена цена. Он понимал. Один из всех понимал, что Эйвен не выжил вопреки, а выторговал у Госпожи время, немного времени, ценой, которую Вариан мог подсчитать, но не хотел. Сколько ты отдал, мальчик? Сколько осталось? Пять лет? Три года? Меньше? Он не спросил и не спросит. Не нужно. Эйвен знает, Госпожа знает, Вариан знает. Остальные пусть не знают. Он повернулся и вышел. Гордон закрыл полог. — Как он? — Жив, — сказал Вариан. — Упрямый. Как все Тенвальды. И ушёл к своему шатру, к своим формулам, к своей тьме, которая сегодня была тяжелее обычного. *** Через неделю Эйвен мог сидеть. Через десять дней стоять. Через двенадцать ходить, медленно, с палкой, с Альденом под руку. Каналы на двенадцати процентах, сердце сорок пять ударов в минуту, стабильное, пока Альден рядом, и нестабильное, когда тот отходил дальше двадцати шагов. Марет, приехавшая с обозом на четвёртый день, осматривала его долго и молча. — Терпимо, — сказала она, своё вечное, но Альден видел её руки, когда она записывала показатели. Дрожали. Чуть-чуть. *** На четырнадцатый день прибыл королевский гонец, в парадном одеянии, с указом на пергаменте. «Его Величество приглашает лорда Тенвальда и лорда Валерона в столицу для вручения высших наград королевства за спасение мира от угрозы Лорда Праха. Торжественная церемония, парад, аудиенция, бал.» Эйвен сидел у шатра, на воздухе, с палкой и гоблинским одеялом из горного меха, с Тенью Песни на коленях, молчащей и спящей. Прочитал, сложил и отдал гонцу. — Нет. Гонец побледнел. — Лорд Тенвальд... Его Величество... — Передай Его Величеству, что лорд Тенвальд бесконечно благодарен за честь и отказывается. У меня нет ни времени, ни сил на парады, и, если честно, желания тоже нет. Я хочу домой, в свой замок, к своим людям, к печи, к которой Хельга ещё не привыкла, к гобеленам, от которых Вариан в ужасе, к тумбочке, на которой нет чашки. Я хочу домой. — Но... Его Величество... — Его Величество добрый и мудрый правитель, он поймёт. Напиши, что я едва хожу, что мне нужен покой и целители запрещают. Всё правда. Но главное — напиши, что я хочу домой. Просто домой. Гонец посмотрел на Альдена, ища поддержки. — Лорд Валерон... может быть, вы... — Я еду с ним, — сказал Альден спокойно и без колебания. — Домой. К печи, к гобеленам, к чашке, которой нет. — Но... награды... — Пришлите почтой, — сказал Эйвен. — Мы повесим на стену рядом с гобеленами. Вариан будет в двойном ужасе. Гонец поклонился и уехал. *** Они выступили через два дня. Не все. Армия оставалась: Игрейн с отрядом зачищала крепость и организовывала возвращение освобождённых гоблинов, Гарет помогал, Кейран оставался с гоблинскими шаманами восстанавливать мёртвую землю. Вариан уехал к себе без прощания и без слов, просто утром его не было. Только записка мелким почерком. «Формула работает. Трещина закрыта. Контур стабилен. Я проверил лично. Теперь отдыхай, ешь, спи, слушай Марет. Не делай ничего «эйвеновского». Приеду через месяц, проверю. Если к тому времени наберёшь меньше пяти фунтов, буду недоволен. Вариан. P.S. Гобелены чудовищные. Оставь.» *** Маленький отряд, тихий и медленный. Не армия, а семья. Эйвен в повозке с Миреной и Тиром, который сидел у его ног и смотрел серебряными глазами на горы, свои, знакомые и родные. С Тенью Песни, молчащей и тёплой, на коленях. Альден верхом, рядом с повозкой, не отдаляясь, никогда не отдаляясь, двадцать шагов максимум. Марет рядом, считая пульс каждые два часа. Гордон с десятком солдат для охраны, на всякий случай. И Рован, который появился из ниоткуда на втором привале и сел у костра с кружкой чая, как будто был здесь всегда. — Я думал, ты остаёшься, — сказал Эйвен. — Остаюсь. Завтра. Сегодня провожу. У меня отгул, первый за полгода. — Рован Ашфорд берёт отгул. Записываю дату. — Не записывай. Это секретная информация. Тихий смех у костра, между друзьями, как на холме после выпускного, когда их было шестеро и мир был простым. Теперь их было пятеро, и Финна не было, и мир не был простым, но они смеялись, потому что были живы и вместе. *** На четвёртый день пути — перевал. Последний поворот. И замок. Он стоял в вечернем свете. Каменные стены, башни, новый мост, открытые ворота, дым из трубы. И у ворот — люди. Деревенские, которых он вёл через горы, босых и замёрзших, с детьми на руках. Стояли и ждали молча. Курносый мальчик в первом ряду, с камешком от Тира в кулаке, с широкими ждущими глазами. Старая женщина с палкой, та, которая помнила бабку. Мельник с семьёй, жена и трое детей, уже не босые, в новых сапогах. Кузнец Хаген с молотом на плече и в новом гоблинском фартуке. Эйвен увидел их из повозки. — Останови. — Эйвен, тебе нельзя... — Останови. Повозка встала. Эйвен поднялся медленно. Альден подал руку и помог спуститься. И Эйвен пошёл к воротам, к людям. Медленно, с палкой, с Альденом под руку. Худой, бледный, в обычном дорожном плаще, с бусинами в волосах и браслетом на запястье. Двадцать шагов, тридцать, сорок. Люди смотрели молча. Эйвен остановился перед ними, перед ста двадцатью тремя людьми, которые были его, которых он вёл, кормил, укладывал и знал каждого по имени. — Я вернулся, — сказал он тихо и просто. Потом курносый мальчик вырвался из толпы и подбежал, и остановился перед Эйвеном. — Лорд, вы обещали. Показать магию. Помните? Эйвен посмотрел на него, на курносый нос, на широкие глаза, на камешек от Тира, зажатый в кулаке. — Помню. И поднял руку и раскрыл ладонь. На ладони вспыхнула искра, маленькая, серебряная, слабая и еле заметная. Двенадцать процентов, больше не мог. Но мальчик смотрел на эту искру, как на звезду, упавшую с неба прямо в человеческую ладонь. — Красиво, — прошептал он. — Это тьма, — сказал Эйвен. — Она не страшная. Видишь? — Вижу. Можно потрогать? — Можно. Маленький палец коснулся искры. Серебро обвило его на мгновение, тёплое и мягкое. — Щекотно, — сказал мальчик и засмеялся. И люди, сто двадцать три, стоявшие молча и ждавшие, выдохнули, как один, как будто держали дыхание с того рассвета, когда горели факелы, до этого вечера, когда их лорд вернулся. Старая женщина с палкой подошла медленно и встала перед Эйвеном. — Как бабка, — сказала она. — Упрямая Тенвальдовская кровь. Уходишь и возвращаешься. Всегда возвращаешься. — Всегда, — сказал Эйвен. Она кивнула, развернулась и пошла к дому. И за ней все, все сто двадцать три, пошли к своим отстроенным домам, который горели, был разрушены, восстановлены и стояли. *** Эйвен смотрел, как они идут. Его люди. Через новые ворота, через новый двор, мимо новой кузни, мимо новой конюшни. Домой. — Пойдём, — сказал Альден тихо, под руку. — Пойдём. И они пошли через ворота, через двор, по ступеням, в замок, который пах свежей штукатуркой и Хельгиными пирогами. В зале на стене портрет матери с зелёными глазами и улыбкой. В углу стола пирог с брусникой для Финна. На стенах гобелены, синие и чужие, которые со временем станут своими. И на тумбочке у кровати — пусто. Пока пусто. Но скоро, скоро они слепят вместе чашку с кривой ручкой, самую кривую в мире. А пока Эйвен лёг на свою кровать, с новым тёплым одеялом, с Альденом рядом и браслетами, пульсирующими в одном ритме. И уснул. Дома.