Глава 115. Каждый удар

Осень мягко перешла в зиму, как перелистывают страницу книги, которую не хочется дочитывать, но и не можешь отложить. Горы побелели, вершины укутались снегом, долины притихли, и замок дышал теплом: печи, камины, Хельгина кухня, от которой пахло хлебом и корицей и от которой по всему замку расползалось ощущение, что мир, может быть, не так уж плох. И Эйвен жил. Не подвигами, не битвами, не формулами и не спасением мира. Просто жил, каждый день, каждый удар сердца — сорок восемь в минуту, иногда пятьдесят, в хороший день — пятьдесят два. С Альденом. *** Утро начиналось одинаково. Свет через витражные окна ложился на пол синими, серебряными и чёрными пятнами — гора и две звезды, цветные тени без пузырьков, но красивые. Альден всегда просыпался первым, по привычке, которая стала частью его. Не открывая глаз, клал руку на грудь Эйвена и считал пульс. Сорок восемь, сорок девять. Хорошо. Потом открывал глаза и видел чёрные волосы на подушке, бледное спокойное лицо, длинные ресницы. И каждое утро, одна и та же мысль, тихая и благодарная. Жив. Дышит. Здесь. *** Они гуляли каждый день. Медленно, Эйвен с палкой, с Альденом под руку, по окрестностям замка, по тропам, которые Эйвен знал с детства, с тех времён, когда бегал здесь мальчишкой и ноги не уставали. Теперь уставали, через час, иногда через полчаса. Он не жаловался, садился на камень, на поваленное дерево, на стену старого моста и дышал. А Альден садился рядом и ждал, не торопя и не спрашивая, хватит ли, пойдём ли обратно. Просто ждал. — Вон там, видишь? — говорил Эйвен, показывая на склон, на рощу, на ручей. — Бузина. Мирена собирает для настойки. А за камнями — лисья нора. Каждую весну лисята. Мама водила меня смотреть, когда ещё могла. — Покажешь весной? — Покажу. Иногда молчали. Сидели на камне, смотрели на горы, на облака, на мир, который они спасли и который теперь жил своей жизнью, не нуждаясь в спасителях. Молчали, и это было лучше любых слов. *** Библиотека стала их местом. Новые полки, книги, расставленные не по-эйвеновски, но Эйвен медленно, день за днём, перетаскивал, возвращая свой хаос: историю рядом с алхимией, поэзию рядом с формациями. — Это не система, — говорил Альден. — Это моя система. — У тебя нет системы. — Именно. В этом и есть система. Они читали вместе, в двух креслах у камина. Эйвен — трактаты, записки и формулы, по привычке и по нужде понять, осмыслить и разложить. Альден — другое: стихи, истории, книгу о море, ту самую, которую Эйвен когда-то положил в его комнату, потому что помнил случайную фразу со второго курса. Иногда Альден читал вслух, негромко, под треск камина. Про корабли, про дальние берега, про ветер, который несёт куда хочет. Эйвен слушал с закрытыми глазами, с откинутой на спинку кресла головой, с тихой почти невидимой улыбкой. — У тебя красивый голос, когда читаешь, — сказал он однажды. — Ты засыпаешь, когда я читаю. — Именно. Красивый и убаюкивающий. Альден бросил в него подушкой. Эйвен поймал, лёжа, не открывая глаз. — Я болен. Нельзя бросать подушки в больных. — Ты симулянт. — Сорок восемь ударов в минуту. Какой симулянт. — Самый упрямый. *** Чашку лепили три дня. Глину принёс кузнец, красную, горскую, ту самую, из которой Эйвен лепил в семь лет с мамой, которая водила его руками. Они сели во дворе на скамейке, с доской, с глиной, с водой в миске. Эйвен мял глину руками, тонкими и без прежней силы. — Покажи, — сказал Альден. — Ты никогда не лепил? — Никогда. У Валеронов не лепят, у Валеронов фехтуют. — Варвары. — Аристократы. — Одно и то же. Эйвен показал: как катать стенки, как формовать дно, как вытягивать ручку. Медленно, неровно, с паузами, когда руки уставали и нужно было отдохнуть. Альден пробовал. Его чашка получалась квадратной, потом треугольной, потом похожей на башмак. — Это чашка? — спросил Эйвен. — Это произведение искусства. — Это башмак. — Художественный башмак. Они смеялись долго, с глиной на руках, на лицах, на одежде, как дети, как мальчишки, которыми были когда-то, давно, в другой жизни. Чашка получилась одна, на двоих. Кривая, с ручкой ещё кривее, чем у первой, с отпечатками их пальцев. Кузнец обжёг в своей печи, глина стала керамикой, красной и тёплой. Эйвен поставил чашку на тумбочку рядом с кроватью, на то место, где много лет стояла другая, первая, мамина. Кривая ручка, неровные стенки, отпечатки пальцев. — Не такая, как первая, — сказал Эйвен тихо. — Нет, — согласился Альден. — Лучше. Потому что наша. *** Письма приходили еженедельно. От Кристиана — длинные, подробные и острые. Политика, двор, реформы. Магический совет работает, совместные тренировки продолжаются, Дорнан сдержал слово и двери открыты. Сигрун прочитала лекцию в Академии, стоячие овации, Ворнен написал рецензию на сорок страниц. «Ворнен неостановим. Думаю, он напишет книгу, а может, и две. Формула теперь в учебной программе, четвёртый курс, обязательная. Тарен, мальчик, которому ты сказал "тьма — это дар", лучший ученик на курсе, Нокс им довольна.» «Орвен в заключении. Тихий, не сопротивляется. Прах ушёл, осталась оболочка. Целители говорят, разум повреждён, но не уничтожен, можно восстановить. Нокс навещает каждую неделю. Не знаю, о чём они говорят. Она не рассказывает.» А потом пришло письмо, от которого Альден перечитал первую строчку трижды и передал Эйвену молча, с выражением человека, увидевшего, как каменная стена расцветает фиалками. Кристиан женится. Кристиан Валерон, холодный расчётливый стратег, который двадцать лет относился к людям как к фигурам на шахматной доске, который никогда не говорил лишних слов и не делал лишних жестов, который считал, что эмоции — это уязвимость, а уязвимость — это поражение, — женится. На Изабелле, дочери лорда Рейнхарта, которую Альден помнил мельком с того бала: тихая, умная, с тёмными волосами и взглядом, который, видимо, пробил броню, не пробиваемую ничем. Письмо с приглашением на свадьбу было написано почерком Кристиана, ровным и безупречным, но между строк Альден читал то, чего никогда не видел в письмах старшего брата, — растерянность. Счастливую, смущённую, совершенно не-кристиановскую растерянность. «Церемония через три недели. Приезжайте. Оба. Это не просьба.» Эйвен прочитал, посмотрел на Альдена, и они оба знали ответ, прежде чем произнесли его вслух. Три недели пути до столицы и обратно, с остановками, которые требовало его сердце, с привалами каждые два часа, с целителями и зельями и палкой. Он не доехал бы и отнял бы у Альдена возможность быть рядом с братом в такой день. — Поезжай один, — сказал Эйвен. — Нет, — сказал Альден, не задумываясь. — Это свадьба твоего брата. — Я знаю, чья это свадьба. — Альден, Кристиан женится. Кристиан. Это событие, которое никто не предсказывал, включая самого Кристиана. Ты должен быть там. — Я должен быть здесь. Они смотрели друг на друга, и Эйвен видел в синих глазах то, что видел каждый день: страх отойти дальше двадцати шагов, страх оставить, страх, что сердце решит остановиться именно тогда, когда его не будет рядом. И не стал спорить, потому что понимал, и потому что сам боялся того же, хотя никогда бы не признался. Они написали вместе длинное письмо с поздравлениями, тёплое и настоящее, без формальностей и без вежливых пустот. Эйвен написал Кристиану отдельно, мелким почерком, на отдельном листке, и не показал Альдену, и Альден не спрашивал. Подарок отправили с Гордоном, который ехал в столицу по делам: серебряный кубок работы Хальвейн и кузнеца Хагена, с двумя гербами — белым солнцем Валеронов и расколотой звездой Тенвальдов, переплетёнными так, что не разобрать, где кончается один и начинается другой. Кристиан ответил через неделю после свадьбы, и в его письме было то, чего Альден не видел никогда за всю жизнь: клякса. Кристиан Валерон поставил кляксу. Рука дрогнула, когда писал, и он не переписал заново, а оставил, и это было красноречивее любых слов. «Кубок прекрасен. Изабелла передаёт благодарность и приглашение приехать, когда Эйвен сможет. Она хочет познакомиться. С обоими. Спасибо. За всё. Кристиан.» *** От Вариана письма приходили короткие и сухие, без лирики. «Каналы? Пульс? Вес? Жду цифры. Без постскриптумов. Вариан.» Эйвен отвечал коротко. «19%. 50 уд/мин. Набрал 4 фунта. Хельга старается. Не хватает одного. Приезжай, привези.» Ответ через три дня. «Привезу. В следующий раз жду 5. Не 4.5. Вариан. P.S. Гобелены — привык. Не говори Бранду.» Письма от Клариссы приходили Мирене каждую неделю, длинные, подробные, с рисунками трав на полях. Принцесса-ведьма училась, росла и писала «тётушка Мирена», и Мирена каждый раз краснела и каждый раз отвечала на три страницы больше, чем собиралась. Письма от Теодора приходили Эйвену, редкие и сдержанные. Принц учил гоблинский язык. «Как правильно — "тор-калат" или "тор-калат-ан"? Наставник не уверен, а вы знаете всё.» Эйвен отвечал подробно, с примерами и рисунками гоблинских рун. Внешний мир жил, менялся и строился. Белые и чёрные учились быть вместе, корона держала слово, совет работал, формула стала учебной программой. Всё шло, всё двигалось, без него. И это впервые в жизни было хорошо. *** Иногда Эйвен занимался делами. Замок, деревни, люди. Дороги нужно чинить, заброшенный рудник, может быть, стоит открыть, школу расширить, кузнец хочет подмастерье. Бранд приносил бумаги раз в два-три дня, не чаще, потому что Мирена сказала «раз в два-три дня или я спрячу все бумаги», и Бранд подчинился, потому что Мирена. Эйвен читал, подписывал и решал. Медленно, без спешки, за столом в библиотеке, с чаем, с Альденом рядом в кресле и с книгой. — Мельнику нужна новая крыша, — говорил Эйвен. — Угу, — отвечал Альден, не поднимая глаз. — И школе нужен второй учитель. — Угу. — И мне нужно жениться и произвести наследника до конца года. — Угу. — Пауза. — Что?! — Проверяю, слушаешь ли ты. — Это не смешно. — Это немного смешно. Видел бы ты своё лицо. Альден бросил в него не подушкой, а книгой, лёгкой и стихотворной. Эйвен не поймал, книга упала на пол, и он засмеялся тихо и тепло. — Вариан всё равно напомнит. — Вариан напомнит, — согласился Альден. — Но не сегодня. Сегодня — мельник, крыша, учитель. — И вечером книга, та, про корабли. Ты остановился на третьей главе. — Ты засыпаешь на третьей главе. — Читай выразительнее. — Я читаю выразительнее некуда. — Значит, идеально. *** Вечера были тихими и зимними, с камином, с треском дров, с запахом Хельгиного хлеба, поднимающимся из кухни. Иногда приходила Мирена с Тиром. Маленький гоблин рос и привыкал, знал каждый угол замка, каждую лестницу, каждый камень, знал, где Хельгина кухня, где кузня, где библиотека, знал человеческие слова и мешал их с гоблинскими, и говорил «хельга-пирог-хочу», и все понимали. Мирена садилась у камина с блокнотом и писала не пульс и не дозировки, а другое: рецепты, травы, формулы свои и новые, Финна, переработанные и улучшенные. — Ты пишешь книгу, — сказал Эйвен однажды. — Нет. — Ты пишешь книгу. Я вижу. — Может быть. Финн хотел написать пособие по целительству для полевых условий. Не успел. — Допиши за него. — Может быть, — повторила она, перевернула страницу и продолжила писать. *** Ночи были тёплыми. Новое, но привычное одеяло, мягкие подушки, догорающий камин, витражные окна отбрасывали цветные тени на пол. Эйвен на груди Альдена, голова над сердцем, как всегда, единственная позиция, в которой мир был правильным. Браслеты пульсировали в одном ритме. — Альден, — шептал Эйвен иногда перед сном. — М? — Хороший был день. — Хороший. — Завтра тоже будет. — Тоже будет. Тишина. Дыхание. Сердце — пятьдесят ударов, ровное и тёплое. Каждый день — подарок. Каждый удар — подарок. Не считай. Проживай. И они жили. День за днём. Тихо, медленно и вместе. Гуляли, читали, лепили, спали обнявшись. А внешний мир менялся, строился и рос, и Кристиан, удививший всех, включая самого себя, учился быть мужем и находил в этом то, чего не находил в стратегии. Но здесь, в замке, в горах, в тишине, время текло иначе, медленнее и гуще, как мёд, как свет через витражные окна. И этого было достаточно. На сегодня, на завтра, на столько, сколько смогут. И ещё чуть-чуть.