Глава 117. Чуть-чуть

Полгода тихого счастья, которое не замечаешь, пока оно есть, которое как дыхание, как сердцебиение: просто есть и кажется, что будет всегда. Но Альден замечал. Сначала мелочи. Эйвен ел меньше: пирог надкусанный и отодвинутый, суп полмиски. Хельга ворчала, но в глазах её было не раздражение, а страх. Прогулки короче: не час, а сорок минут, не сорок, а двадцать. Камень у ручья, раньше привал на середине пути, теперь конечная точка, а потом и конечная точка стала слишком далёкой. Сон длиннее: Эйвен засыпал в кресле, в библиотеке, за столом, на скамье во дворе, посреди фразы, посреди книги, посреди мысли. Альден не говорил и не спрашивал. Просто накрывал одеялом, подкладывал подушку, садился рядом и ждал. Пульс — сорок шесть, сорок четыре, сорок два. Каналы — девятнадцать процентов, семнадцать, пятнадцать. *** Альден написал мастеру Оррину. Длинное письмо, честное и подробное, в котором не пытался смягчить и не искал вежливых формулировок, а просто рассказал всё: про обходные дорожки, которые Оррин создал в Королевской лечебнице, про то, как они пережили войну, круг, трещину и три остановки сердца, про то, как пульс падает каждую неделю и каналы пересыхают, и про то, что больше некого просить, потому что Оррин единственный человек в королевстве, который понимает архитектуру повреждённого сердца Эйвена. Оррин ответил через три дня и приехал через неделю. Старый целитель, за шестьдесят, с руками, которые помнили каждый канал и каждый рубец, потому что сам выстраивал, сам пробивал новые пути через шрамы силы, оставленные тьмой. Он осматривал Эйвена долго, два часа, молча, с закрытыми глазами и ладонями на его груди, и его лицо, обычно спокойное и профессиональное, постепенно менялось, как меняется небо перед дождём. Потом сел в кресло напротив Альдена. Эйвен спал на ложе, укутанный в одеяло, с бусинами в волосах и ровным дыханием. — Мне очень жаль, — сказал Оррин тихо. Голосом, каким целители говорят правду, которую не хотят говорить, но должны. — Обходные дорожки разрушаются. Те, что я проложил два года назад, и те, что восстановились после первого круга. Они уходят одна за другой, как ручьи пересыхают в засуху. Процесс необратим. Я не могу проложить новые, потому что не через что прокладывать: ткань сердца слишком повреждена, рубцы слишком глубокие, а каналы слишком слабые, чтобы выдержать вмешательство. Даже я ничего не могу сделать. Тишина. Тяжёлая, как камень. — Сколько? — спросил Альден. Оррин молчал долго. — Недели. Может, месяцы. Зависит от того, как быстро уходят оставшиеся дорожки. — Что можно сделать? Оррин посмотрел на него, на серебряный браслет на его запястье, на золотой на запястье спящего Эйвена, на то, как рука Альдена лежала на груди Эйвена, над сердцем. — Вы и так делаете, — сказал он тихо. — Единственное, что работает. Вы и он сейчас знаете то, что я должен сказать, но не хочу: он жив, потому что вы его держите. Ваша связь, ваш браслет, ваше присутствие — это единственный путь, по которому его сердце ещё бьётся. Не обходные дорожки, не зелья и не моя работа. Вы. Если вы отпустите... Он не закончил. Не нужно было. — Я не отпущу, — сказал Альден. Оррин посмотрел на него долго, с выражением человека, который видел много смертей и много чудес и знал, что иногда одно неотличимо от другого. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я вижу результат, когда все мои расчёты говорят «невозможно», а он дышит. Вы делаете то, чего не может ни один целитель. Просто продолжайте. Он уехал на следующее утро. У ворот остановился и обернулся к Альдену. — Лорд Валерон. Я тридцать лет лечу людей с повреждёнными каналами. Ни один из них не прожил столько с такими шрамами. Ни один. Вы подарили ему годы, которых у него не должно было быть. Помните это, когда придёт время. Альден стоял у ворот и смотрел, как повозка Оррина спускается по дороге. Потом вернулся в библиотеку, к Эйвену, который спал в кресле с книгой на груди, сел рядом и взял его руку, холодную и тонкую. Не отпустил. *** Пришла вторая зима. Снег, ветер, короткие дни. Эйвен слабел день за днём, как свеча, в которой кончается воск. Пламя ещё горит и ещё светит, но ниже, тише и бледнее. Он знал, конечно знал, чувствовал каждый потерянный ручей, каждую пересохшую дорожку. Тьма уходила, не вся и не сразу, но уходила. Госпожа приходила во снах, молча, просто сидела рядом и гладила по волосам. Не торопила. Ждала. Он не говорил, ни Альдену, ни Мирене, никому. Улыбался, шутил, просил ещё одну главу, ещё одну прогулку, ещё один пирог. Ещё чуть-чуть. *** Это случилось в четверг. Обычный зимний четверг, снег за окном, камин в библиотеке потрескивал. Альден был в зале и разговаривал с Брандом о крышах и ремонте, о чём-то нормальном и обычном. И браслет ударил холодом. Не ледяным, а мёртвым и пустым, тем холодом, который не имеет температуры и который идёт не снаружи, а изнутри, из того места, где Эйвен и Альден были связаны, из самой глубины. Альден уронил кружку, не заметил, не услышал, как она упала, не услышал, как Бранд окликнул его, и побежал. По коридору, по лестнице, к библиотеке, распахнул дверь ударом. Эйвен был на полу, между креслом и камином. Упал из кресла, книга рядом, раскрытая страницами вниз. Лежал на боку, скрючившись, рука прижата к груди, к сердцу. Белый, не бледный, а белый. Губы синие, пальцы синие, лицо восковое. Альден упал рядом на колени, руки на грудь, искал пульс, искал ритм. Еле-еле: удар, пауза длинная и бесконечная, удар, пауза. Не дышал. — Нет. Нет. Не опять. — МИРЕНА! — крикнул он в пустой коридор, в замок, во весь мир. — БРАНД! КТО-НИБУДЬ! Он поднял Эйвена и прижал к себе, нашёл браслетом то, что осталось от связи, и потянулся к сердцу, которое замолкало. Не искрой, на этот раз искры почти не осталось, а всем, что у него было: теплом, волей, отчаянием, любовью, всем тем, что не имело названия в трактатах и работало только потому, что не знало, что не должно работать. Мирена появилась через минуту с сумкой и зельями и руками, которые уже работали, пока ноги несли. — Пульс? — спросила она на бегу. — Почти нет. Дыхания нет. Мирена упала на колени рядом и они начали вместе, как в тот первый раз, в пещере. Альден держал, обеими руками на груди Эйвена, через браслет, через связь, через всё, что у него осталось, посылая золотое тепло в замолкающее сердце, нащупывая последние дорожки, последние русла, по которым ещё можно было пройти. Мирена склонилась над лицом Эйвена, прижалась губами к его губам, синим и ледяным, и вдохнула, не просто воздух, а воздух, пронизанный зелёной ведьмовской энергией, той, которой Мирена лечила, тёплой и живой, как весенняя трава, как сок серебряного мха. Зелёное тепло потекло в лёгкие Эйвена, мягко и настойчиво, раздвигая тьму, которая сжимала грудную клетку. Вдох. Ещё один. Зелёная энергия и золотое тепло, сестра и побратим, с двух сторон, как тогда. Бранд стоял в дверях, побледневший, с топором, который не нужен и который не против этого врага. Хельга за ним, с каменным лицом и мокрыми глазами. Кто-то принёс одеяла и горячую воду. Часы. Долгие и бесконечные. Альден держал сердце, золотым теплом обнимая его через браслет, нащупывая ритм, задавая ритм, заставляя биться, удар за ударом. Мирена дышала за Эйвена, зелёная энергия с каждым выдохом, зелье Финна по капле между вдохами, красное и горькое, через свои губы в его. Они работали молча, без слов, потому что слова были не нужны и потому что оба знали: если остановятся, если запнутся, если потеряют ритм — всё. На третьем часу Эйвен вздохнул. Сам. Мирена отстранилась и вытерла губы тыльной стороной ладони, и руки у неё наконец задрожали. На четвёртом пульс. Двадцать четыре, двадцать шесть, двадцать восемь. На пятом пальцы шевельнулись на руке Альдена, сжались слабо, как крылья бабочки. Но тело оставалось ледяным, и Альден чувствовал сквозь рубашку, сквозь одеяла, сквозь всё, что холод не уходит, как будто кровь в жилах Эйвена забыла, что должна быть тёплой. Даже плащ Госпожи не помогал, тьма, которая раньше грела изнутри, ушла слишком глубоко. Альден лёг рядом и обнял его, целиком, обеими руками, прижал к себе, грудь к груди, живот к животу, как будто пытался влить в него тепло через каждый сантиметр кожи. Его собственное тело было горячим от часов напряжения, от золотой энергии, которая гудела в каналах, и он отдавал это тепло, всё, без остатка. Мирена укрыла их обоих одеялами и шкурами, обложила грелками и отошла, потому что знала: то, что делал Альден, не было целительством, не было магией и не было наукой. Это было просто тело, которое грело другое тело, и любовь, которая не позволяла холоду победить. Медленно, час за часом, холод отступал. Пальцы Эйвена из синих стали белыми, потом бледно-розовыми. Губы из синих — бескровными, потом чуть теплее. На седьмом часу Эйвен медленно открыл глаза, чёрные, мутные и далёкие. Увидел лицо Альдена над собой, бледное, с красными глазами, с мокрыми щеками, с губами, искусанными до крови. — Аль...ден... — Я здесь. Ты снова... — Знаю. Прости. — Не смей извиняться. — Нам нужно поговорить, — сказал Эйвен. *** Тишина. Тяжёлая, та, которая бывает, когда понимаешь, что слова, которые сейчас прозвучат, изменят всё. Что после них мир будет другим. Что нельзя их не сказать и нельзя услышать. — Альден, — сказал Эйвен тихо и ровно, с той спокойной ясностью, которая приходит, когда решение принято давно. — Помнишь, я сказал «столько, сколько смогу, и ещё чуть-чуть»? Альден не ответил. Не мог. — «Столько, сколько смогу» — закончилось, — прошептал Эйвен. — Осталось чуть-чуть. — Нет. — Альден... — Нет. Не говори этого. — Послушай. Пожалуйста. Один раз. Я не смогу сказать это дважды, сил не хватит. Альден замолчал и сжал зубы до боли, до хруста. — Обходные дорожки уходят, — сказал Эйвен. — Одна за другой. Оррин сказал тебе, я знаю, ты не рассказал, но я знаю, потому что чувствую каждый день, как ручьи пересыхают. Скоро не останется ни одного. И тогда сердце остановится. Не потому что устанет, не потому что сдастся, а просто не будет пути, по которому биться. — Я найду путь. Всегда находил. Через браслет, через связь... — Ты находил, потому что пути были. Слабые и разрушенные, но были. Когда их не станет совсем, искра не пройдёт. Даже твоя. Даже любовь. У неё есть границы, Альден. У всего есть границы. — Нет. У любви нет, у нашей нет. — Тебе придётся, — прошептал Эйвен. — Отпустить меня. Слова упали, как камни, в тишину, в пустоту, в пространство между ними, маленькое и тёплое, в которое не должно было поместиться горе такого размера. Альден смотрел на него сверху вниз с лицом, которое разрушалось медленно, как стена под ударами: трещина, ещё одна, ещё. — Я не могу. Эйвен, я не могу. Без тебя моё сердце... — Можешь, — прошептал Эйвен. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты дышал за меня четыре часа. Дважды. Ты держал моё сердце руками. Ты запечатал трещину в мире. Ты можешь всё. Даже это. — Всё кроме этого. — Это тоже, — прошептал Эйвен, гладя его щёку большим пальцем, стирая слёзы. — Потому что я прошу. Потому что это последнее, что я попрошу. Живи. После меня. Ярко и громко, как умеешь. Не закрывайся, не уходи в себя, не превращайся в камень. Обещай. — Не могу обещать... — Обещай. Ради меня. Пожалуйста. Единственное, что прошу. Не формулу, не битву, не чудо. Просто живи. — Сколько? — прошептал Альден. — Сколько чуть-чуть? Эйвен улыбнулся слабо, той улыбкой, которая была только для него, всегда только для него. — Не считай. Госпожа сказала, не считай. Проживай. Каждый день, каждый час, каждый пирог Хельги, каждую страницу книги про корабли, каждую ночь, когда ты рядом и я слышу твоё сердце. Не считай. Проживай. Альден опустил голову, лоб на лоб Эйвена, слёзы на его щёки, на его лоб, на серебряную метку. — Я люблю тебя. Больше мира, больше магии, больше всего. — Знаю, — прошептал Эйвен. — Всегда знал. С первого дня, когда ты сказал «я буду лучшим» и посмотрел на меня, как будто я был единственным человеком в зале. Знал. — Я не отпущу тебя. — Отпустишь. Когда придёт время. Потому что любишь. А любовь отпускает, всегда. Госпожа мне это сказала, она знает. Тишина. Дыхание. Сердцебиение неровное и слабое, но живое, ещё живое. — Но не сегодня, — прошептал Эйвен. — Не сейчас. Сейчас держи. Как всегда. Ещё чуть-чуть. И Альден держал.