Глава 118. Тишина

Он не встал после того разговора. Попытался на второй день: сел на кровати, свесил ноги, мир качнулся, потемнел и ушёл, и Альден едва успел подхватить его, прежде чем он соскользнул на пол. — Лежи, — сказал Альден ровно и спокойно, с интонацией, которая не допускала возражений. — Я принесу всё, что нужно. — Мне нужно в библиотеку. — Я принесу библиотеку. — Всю? — Всю. Если понадобится. И принёс. Книги стопками, на подносе рядом с чаем и пирогом, который Эйвен не доедал, а надкусывал из вежливости, из любви к Хельге. Тело не хотело еды, тело уходило медленно и тихо, как уходит вода из реки, когда русло пересыхает. Альден кормил его с ложки, как Мирена кормила его тогда, в шатре. Бульон, мёд, тёплое молоко. По глотку, по капле, терпеливо и нежно. Носил на руках. В купальню — обмыть. К окну — посмотреть на горы. К камину — погреться. Эйвен был лёгким, легче, чем когда-либо: кости под кожей, рёбра под пальцами, невесомый, как птица, как тень. — Я стал совсем маленьким, — сказал Эйвен однажды, у окна, в руках Альдена, глядя на снег и горы. — Ты стал удобным для переноски. — Валерон, ты носишь главу тысячелетнего рода на руках, как младенца. — Глава тысячелетнего рода весит как младенец. Я адаптируюсь. Эйвен тихо засмеялся. Смех оборвался кашлем, кашель болью, боль гримасой, которую Эйвен спрятал, отвернув лицо, быстро и привычно. Альден видел, каждый раз видел и каждый раз делал вид, что не видел, потому что Эйвен не хотел жалости. До последнего дня и до последнего вздоха хотел быть тем, кто шутит, кто улыбается, кто говорит «терпимо» и имеет в виду «больно, но я здесь, я ещё здесь». *** Боль приходила волнами, непредсказуемо. Иногда утром: Эйвен просыпался, и лицо уже белое, зубы стиснуты, пальцы впились в одеяло. Иногда ночью: Альден просыпался от того, что тело рядом напряжено и сведено, как струна, как лук, натянутый до предела. Эйвен не кричал, не стонал. Молчал и терпел, с закрытыми глазами, с побелевшими губами, с тем упрямством, которое было его, Тенвальдовское и фамильное. Альден обнимал, грел и шептал глупости, слова без смысла, просто голос, просто рядом. Иногда пел, тихо и фальшиво, ту Бриннерову мелодию, которую запомнил. Эйвен говорил, что у Альдена ужасный голос, но когда Альден пел, боль отступала. Чуть-чуть. *** Вариан приехал на третий день, без письма и без предупреждения, просто утром чёрный конь у ворот. Вошёл в комнату и посмотрел на Эйвена, на кровати, под одеялом, с белым лицом и глазами, в которых серебро мерцало слабо, как последняя звезда перед рассветом. Не сказал ничего. Не спросил пульс, каналы, вес. Не потребовал цифр и не приказал есть. Просто сел на стул у кровати. — Дядя. — Племянник. — Ты не ругаешься. — Нет. — Значит, совсем плохо. — Значит, я привёз зелья. Которые помогут с болью. Не вылечат, но помогут. Достал из сумки тёмные пузырьки, с печатями и рунами. — Три капли утром, три вечером. Больше нельзя. Острая боль уйдёт. — Спасибо. Вариан молчал долго. — Не за что. Это всё, что я могу. И этого недостаточно. Он остался. Не на день, не на два, а остался и не уехал. Поселился в своей комнате с тёмными шторами, с видом на горы и с гобеленами, которые ненавидел. Каждый день заходил к Эйвену на полчаса, на час. Сидел рядом. Иногда говорил о формулах, о контуре, о том, что Ворнен написал пятьдесят вторую страницу комментариев, о том, что Тарен сдал экзамен лучше всех. Иногда молчал, просто сидел, и Эйвен знал, что дядя рядом, что тьма рядом, родственная и тёплая. Однажды Эйвен уснул посреди разговора, как засыпал теперь часто, вдруг и без предупреждения. Вариан сидел и смотрел на спящее лицо, на чёрные волосы, на тонкие руки. Потом протянул руку, мягко поправил одеяло на плече Эйвена и вышел, тихо закрыв дверь. В коридоре стоял Бранд с кружкой эля. Вариан посмотрел на него, Бранд протянул кружку. Вариан взял, выпил и вернул. — Спасибо. — Всегда. Они стояли в коридоре, двое мужчин, рядом с дверью комнаты, за которой спал мальчик, которого оба любили. По-разному и одинаково сильно. *** Недели шли. Мирена переехала в соседнюю комнату с блокнотом, зельями и Тиром, который каждый вечер приходил к двери и шептал «тал-маг спит?» и Мирена отвечала «спит, маленький, спит». Хельга готовила для Эйвена: маленькие пирожки, на один укус, бульон каждые два часа, тёплый, с травами Мирены. Бранд вёл замок тихо, без вопросов и без бумаг, всё сам. И Альден держал. Как всегда, как обещал. Каждый день, каждую ночь, каждый час. Смотрел, как Эйвен слабеет, как тают силы, как гаснет серебро в глазах, как тоньше руки, как тише голос. Как он старается из последних сил улыбаться, шутить, быть Эйвеном. Ради него. Ради Альдена. Он держится ради меня. Терпит боль ради меня. Не уходит ради меня. Каждый день — ради меня. *** Ночь. Зимняя и тихая. Снег за окном, витражные стёкла синие и серебряные в лунном свете. Эйвен на груди Альдена, как всегда. Голова над сердцем. Лёгкий и почти невесомый, тёплый, потому что Альден грел, собой, всегда, потому что без этого тепла Эйвен остывал быстро: тьма, которая раньше грела его изнутри, ушла слишком глубоко. Альден гладил его волосы мерно и ритмично, перебирая бусины: синяя, серебряная, золотая. Под рукой сердце Эйвена: тридцать ударов, пауза, двадцать восемь, пауза, тридцать. Неровное, спотыкающееся, ищущее путь и теряющее пути. Эйвен не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту, слушая сердце Альдена, ровное, сильное и живое. Альден гладил и молчал. Потом заговорил. — Я больше не могу, — прошептал он. Эйвен не шевельнулся. — Я эгоист. Белая Госпожа была права. Я держу тебя здесь, в теле, которое причиняет тебе боль, каждый день и каждый час. Я вижу, как ты стискиваешь зубы, как прячешь лицо, как ночью, когда думаешь, что я сплю, сжимаешься от боли и молчишь. Я вижу всё и держу тебя, не отпускаю, потому что мне страшно, потому что не могу без тебя. Это эгоизм, самый чистый и самый жестокий. Длинная тишина. — Я мучаю тебя, — прошептал Альден. — Своей любовью мучаю. И больше не могу. Его рука в волосах Эйвена дрогнула и замерла. — Ты можешь уйти. Туда, где нет боли и нет шрамов, где нет сердца, которое не может биться. Где серебряное поле, звёзды, Госпожа и покой. Ты будешь беззаботным духом серебра, свободным и без боли, без... Голос сломался на секунду. Альден сжал зубы, собрал себя по кусочкам. — Без меня. Эйвен повернул голову и поднял глаза, чёрные, со слабым серебром, далёким и последним. — Но как же ты? Альден посмотрел на него сверху вниз, на любимое лицо, на глаза, в которых он жил восемь лет и всю жизнь. — Я сильный. Ты сам мне говорил, самый сильный. Справлюсь. Не говорю, что буду когда-нибудь счастлив, это невозможно без тебя. Но не умру от горя. Обещаю. Буду жить, как ты просил, ярко и громко. Его тёплая ладонь на щеке Эйвена. — Я так люблю тебя, что не могу больше смотреть, как ты страдаешь ради меня. Каждый день, каждый час, каждую минуту ты держишься ради меня. Это неправильно, это жестоко, это не любовь. Любовь отпускает. Ты сам мне это сказал. Долгая тёплая последняя тишина. — Я так люблю тебя, Альден, — прошептал Эйвен. — Больше всего, больше мира, больше тьмы и света, больше звёзд. Я не хочу оставлять тебя, не хочу уходить, если бы мог — остался бы навсегда. Но я действительно больше не могу. Тело устало, сердце устало, дорожки ушли, осталась одна, последняя, и она тоже уходит. Его тонкая лёгкая рука поднялась и легла на лицо Альдена, на щёку. — Присматривай за моей семьёй. За Миреной, за мамой, за Хельгой и Брандом, за Тиром, за замком, за людьми. Они мои. Теперь твои. Ты Тенвальд, по браслету, по крови, по всему. — Хорошо. — И за Варианом. Он будет делать вид, что всё в порядке. Не верь ему. — Хорошо. — И за чашкой. Не разбей. Она кривая и единственная. — Не разобью. Обещаю. — Обещаешь? — Всё, что ты просишь. Каждое слово, каждое обещание. *** Альден склонился и коснулся губами его губ, нежно и медленно. Не как прощание, а как благословение. Как первый раз. Как единственный. Как навсегда. Эйвен ответил, слабо, еле заметно, губами холодными и сухими. — Тогда позволь мне. В последний раз. И обнял Альдена. Крепко, так крепко, как не обнимал последние месяцы, с силой, которой не должно было быть в этом истощённом теле, но которая была, откуда-то, из того места, где заканчивается тело и начинается что-то другое. Обнял и прижался лицом к его груди, к сердцу, к тому месту, где был всегда, где было правильно и где мир имел смысл. И вздохнул. Счастливо и легко. Как вздыхают, когда долго несли тяжёлое и наконец можно положить. Не бросить, а положить. Аккуратно. С благодарностью. И уснул. *** Альден держал. Гладил волосы, бусины. Перебирал синюю, серебряную, золотую. И слушал. Дыхание тихое и ровное, спокойнее, чем за последние недели, без хрипов и без пауз. Просто тихое. И тише. И ещё тише. Сердце под его рукой билось. Тридцать, двадцать восемь, двадцать пять. Альден не считал, не нужно было, он чувствовал через браслет, через связь, через всё. Как Эйвен уходит, не с болью и не со страхом. Спокойно и легко, как уходят в сон, в тёплый, мягкий и долгий, из которого не нужно просыпаться. Двадцать два. Двадцать. Восемнадцать. Пятнадцать. Двенадцать. Десять. Дыхание как шёлк, как ветер, как почти ничего. Восемь. Шесть. Четыре. Два. Один. Тишина. *** Альден лежал с Эйвеном в руках, неподвижным, ещё тёплым от его тепла, спокойным, с лицом, на котором не было боли, впервые за месяцы не было боли. Лежал и держал. Как держал всегда, как обещал. Не плакал, не кричал, не звал. Просто держал. И на его руке серебряный браслет, который должен был стать холодным, как становился каждый раз, когда сердце Эйвена останавливалось, не стал холодным. Перестал пульсировать, но остался тёплым и чуть светился, еле заметно, звёздным серебряным светом, как светятся камни в гоблинских пещерах, как мерцают звёзды на поле Госпожи. А золотой браслет с руки Эйвена исчез. Альден увидел не сразу. Сначала почувствовал, пустоту на запястье, которое он обнимал, лёгкость, которой не должно было быть. Посмотрел вниз, и тонкое запястье Эйвена было пустым, только бледная полоска кожи, там, где четыре года был золотой браслет, сплетённый из энергии Альдена. Исчез. Не упал, не расплёлся, не сломался. Исчез, как будто Эйвен забрал его с собой. Как будто нужен был, там, куда ушёл. И безумная мысль, тихая и ясная, пришла Альдену, и он не отогнал её, потому что она была не безумной, а единственно правильной: Эйвен забрал золотой браслет в чертоги тьмы. Забрал с собой часть Альдена, его свет, его тепло, его любовь, вплетённую в каждую золотую нить. Забрал, потому что даже там, среди звёзд и серебра, на коленях Госпожи, в покое и без боли, хотел помнить. Хотел носить на запястье то, что связывало их, пока он жил. Альден прижал серебряный браслет к губам. Тёплый. Светящийся. Живой, хотя тот, кто его сплёл, больше не дышал. Ты забрал меня с собой. И оставил себя мне. Так и должно быть. Так и будет. *** За окном шёл снег, тихий и мягкий. На тумбочке стояла чашка с кривой ручкой и отпечатками их пальцев. В горах контур вздрогнул. Все семь узлов одновременно вспыхнули серебряным на мгновение и погасли, и загорелись снова, ровно и спокойно. В поселении гоблинов молодой шаман поднял голову и посмотрел на юг, на горы. Положил руку на грудь. — Тал-маг, — прошептал он. — Тал-ран-ай. Ушёл домой.