Эпилог. Часть 1. Наследник

Альден вернулся в столицу через неделю после похорон. Кристиан встретил молча, не спрашивая «как ты» и не говоря «со временем станет легче». Просто положил на стол приказ: новое назначение, северная граница, зачистка последних формаций праха, три месяца. Альден взял, прочитал и кивнул. — Когда выезжать? — Завтра. — Хорошо. Кристиан посмотрел на него долго, на осунувшееся постаревшее лицо, на сухие глаза, на серебряный браслет на запястье, больше не пульсирующий, замолкший навсегда. — Альден, — сказал он. — Завтра. Хорошо. И ушёл собирать отряд. *** Три месяца на северной границе. Потом восточные предгорья. Потом побережье. Потом снова север. Миссия за миссией, без перерыва и без отдыха. Отряд его, старый и проверенный. Седой верный Ренард, огромный рыжий Бран, быстрая Лира. Они не спрашивали и не лезли, просто шли за ним, как шли всегда. Альден дрался, командовал, планировал и выполнял. Безупречно, холодно, точно, как механизм. Днём не думал, некогда: миссия, приказ, цель. Ночью — браслет. Серебряный, тёплый и тихо светящийся в темноте, но молчащий, без ритма, без второго отзвука. Ночью — думал. *** Но после каждой миссии ехал в горы, через перевал, к замку, из трубы которого шёл дым. Бранд молча открывал ворота. Хельга молча ставила чай. Мирена молча кивала. И Альден спускался вниз по каменным ступеням в усыпальницу. Серебряные свечи горели всегда, Бранд следил. Чашка с кривой ручкой стояла у изголовья. Альден садился на каменный пол у саркофага, спиной к холодному камню. И рассказывал. — Северную границу зачистили. Последние три формации рассыпались сами, когда мы подошли. Ворнен говорит, твоя формула работает даже без тебя, остаточный резонанс. Он написал шестьдесят восьмую страницу. Я перестал считать. Тишина. Свечи. — Тарен сдал экзамен, лучший на курсе. Нокс довольна. Он спрашивал о тебе, я сказал, ты бы гордился. Он заплакал. Ему тринадцать, мне двадцать. Мы оба плакали. Никому не скажу. Тишина. — Кристиан ходит зелёный от ужаса, потому что Изабелла беременна. Она смеётся и говорит: «Наконец-то он боится чего-то кроме политики.» Тишина. — Мне снился сон. Ты в серебряном поле, с травой и звёздами. Ты бежал, не шёл, а бежал, без палки и без боли, легко и быстро, как никогда не мог здесь. Оглянулся и улыбнулся. Той улыбкой. Моей. Тишина. — Я скучаю. Каждый день, каждую ночь. Браслет молчит, но я ношу. Буду носить. Всегда. *** В один из таких визитов, весной, он сидел во дворе после усыпальницы с кружкой Хельгиного чая и тем же осунувшимся взрослым лицом. Мирена подошла и села рядом на скамью. Она выросла за эти месяцы, не физически, а иначе: стала твёрже и спокойнее, и в ней появилось то, что было в Эйвене — тихая сила, та, которая не кричит, а держит. Ей было двадцать лет, и в свои двадцать она была старше многих, кому за сорок. — Альден. — Мирена. — Я сейчас тебя кое о чём попрошу. И ты меня выслушаешь, не будешь кричать, не будешь отнекиваться и не будешь возмущаться. Выслушаешь и подумаешь, прежде чем дать ответ. Альден посмотрел на неё, на спокойное лицо, на блокнот, на маленькие умелые руки, на глаза, в которых было что-то решённое, обдуманное и взвешенное. — Я слушаю. — И помни, что я не просто девушка, а ведьма. А ведьмы не шутят и не предлагают ничего, что не обдумали. — Я помню. Мирена помолчала секунду, собираясь. — Роду Тенвальд нужен глава. Эйвен был последним в прямой линии, Вариан — боковая ветвь, седьмое поколение, замок его не примет. Род умрёт, если не будет наследника. Тенвальды, тысяча лет, контур, земли, люди, всё рассыплется без крови, без прямого наследника. — Я знаю, — сказал Альден тихо. — Я собираюсь родить его, — сказала Мирена спокойно и ровно, как говорят о погоде, о рецепте или о дозировке зелья. Альден не шевельнулся. — Если ведьма рожает сына, он будет одарённым. Это закон крови, ведьмовской. Ребёнок ведьмы всегда с даром. Я Тенвальд, мой ребёнок — Тенвальд. Достаточно близкая кровь, чтобы магия рода работала, чтобы замок принял и контур признал. — Мирена... — Я не закончила. Ты обещал выслушать. Альден замолчал. — Мне нужен отец для этого ребёнка. Не муж, не жених, не «партия». Отец. Человек, чья кровь достойна смешаться с тенвальдовской. Которого Эйвен любил, которому доверял и которого назвал бы семьёй. Она посмотрела на Альдена прямо, без смущения и без колебания. — Хочешь быть отцом этого ребёнка? Долгая тишина, как каменные своды усыпальницы, как горы. — Как тебе пришла в голову такая безумная идея, — сказал Альден медленно. — Я перебирала кандидатов, — сказала Мирена беззаботно, с лёгкостью, от которой у Альдена дёрнулся глаз. — Критерии: сильный маг, хорошая кровь, знакомый роду, не вызывающий отвращения. Список короткий. Ты первый. — Мирена. — И единственный. Но «первый» звучит менее давяще. — Ты предлагаешь мне сделать тебе ребёнка и бросить. Мирена посмотрела на него с тем самым тенвальдовским выражением, как смотрят на человека, сказавшего невообразимую глупость. — Я не предлагаю тебе никого бросать. Он будет твоим сыном, знаешь ли. Твоим, не «ребёнком, которого ты сделал и забыл». С твоими глазами. Или моими. Или, если повезёт, как у Эйвена, потому что мы похожи. Он будет расти здесь, в замке, на Хельгиных пирогах, с Брандом за старшего, с Тиром, который будет ему другом. И с тобой, который будет приезжать после каждой миссии, как приезжаешь сейчас. Только не в усыпальницу, а к сыну. Альден молчал и смотрел на неё, на зелёные глаза, на лицо. Она была похожа на Эйвена: те же скулы, тот же подбородок, те же упрямые губы. — Но я точно не буду твоей женой, — добавила Мирена. — Я ведьма, ведьмы не выходят замуж, это принципиально. И, если честно, я люблю тебя как брата, а выходить замуж за брата — это даже для Тенвальдов слишком. — Мирена... — Подумай, — сказала она, вставая и убирая блокнот. — Долго ждать не буду. У рода нет времени, у замка нет времени. Если откажешь, найду другую кандидатуру. Подходящую. Не такую красивую, правда, и не с такими глазами, и не с браслетом, который мой брат сплёл из своей тьмы. Но найду. Она пошла к дому, спокойно и ровно. На третьем шаге обернулась. — Эйвен бы одобрил. Ты это знаешь. И ушла. *** Альден сидел на скамье с остывшим чаем и серебряным браслетом на запястье, тёплым и тихо светящимся. Смотрел на горы, на снег на вершинах, на деревья внизу, в долине, в новой листве. И впервые за месяцы услышал. Тихо, еле заметно. Не ушами, а браслетом, связью, тем местом, где он заканчивался и Эйвен начинался. Не слово и не голос. Смех. Тихий, серебряный и далёкий. Как будто где-то в поле под звёздами дух серебра слышал этот разговор. И смеялся. *** Альден ехал к Вариану три дня, через перевал, через долину, по дороге, которую помнил с того раза, когда они с Эйвеном ехали сюда впервые, когда Эйвен волновался и прятал это и Альден не знал, чего ожидать. Теперь знал и всё равно нервничал. Он не мог объяснить себе, почему едет. Мирена сказала «подумай», он мог подумать сам, мог посоветоваться с Кристианом, разумным и практичным, мог с Гаретом, с Рованом, с кем угодно. Но ехал к Вариану. К человеку, который разговаривал формулами, считал гобелены личным оскорблением и за всю жизнь обнял племянника дважды. К самому странному, самому непонятному, самому невозможному человеку из всех, кого Альден знал. И к единственному, чьё мнение имело значение в этом вопросе. Потому что Вариан был Тенвальдом, последним после Мирены, тем, кто знал, что значит род, кровь и тысяча лет. И потому что Эйвен любил его больше, чем показывал и больше, чем говорил. *** Земли Вариана не изменились: террасы, ухоженные сады, красивый строгий безупречный замок. Кровная печать на камне — Альден приложил браслет и серебряный отсвет в тёплом свечении пропустил. Тьма и кровь Эйвена в браслете, всё ещё. Вариан ждал у ворот. Стоял в чёрном плаще, с непроницаемым лицом. — Я не приглашал гостей. — Я не гость. Вариан посмотрел на него долго, чёрными тенвальдовскими бездонными глазами, которые видели всё и просчитывали всё, которые знали, зачем Альден приехал, раньше, чем Альден сам это знал. — Входи. *** Чай в кабинете. Кабинет Вариана, как сам Вариан: строгий и точный, ни одной лишней вещи. Книги по размеру, по теме и по алфавиту, формулы на стенах в рамках, как картины. Ни пылинки. Полная противоположность эйвеновскому хаосу и странным образом его продолжение. Альден сидел в кресле с чашкой и молчал, не зная, как начать. Вариан сидел напротив с чашкой и терпеливо ждал, что для Вариана было необычно. — Мирена, — сказал Альден наконец. — Мирена, — повторил Вариан, без вопроса и без удивления, с интонацией человека, который уже знает, что дальше. — Она предложила мне... — Стать отцом наследника рода Тенвальд. Альден посмотрел на него. — Ты знал. — Я предложил ей это, — сказал Вариан спокойно. — Четыре месяца назад, в письме. Мирена умная девочка, но идея моя. — Ты предложил Мирене родить ребёнка от меня. — Я предложил Мирене спасти род. Она выбрала метод и кандидата. Хотя кандидат был очевиден с самого начала, Мирена просто любит делать вид, что у неё был выбор. — Зачем ты это сделал? Вариан поставил чашку аккуратно на блюдце, точно в центр. Выпрямился и посмотрел на Альдена тем прямым тяжёлым взглядом, от которого шарахались лошади. — Потому что род умирает. Эйвен ушёл, Мирена — ведьма, я — боковая ветвь. Если не будет прямого наследника в ближайшие годы, магия рода рассеется, контур ослабнет, земли потеряют защиту, люди потеряют дом. Всё, что Эйвен строил, защищал и за что умер, рассыплется. Это не романтика и не сентиментальность, — продолжил Вариан. — Это необходимость, магическая и практическая. Единственный способ — ребёнок Мирены, ведьмин ребёнок, с тенвальдовской кровью и сильным магическим отцом. Чем сильнее отец, тем сильнее дар. Он помолчал. — Ты высший белый маг с венцом Госпожи, с браслетом, сплетённым из тьмы Эйвена. Твоя магия связана с тенвальдовской через браслет, через кровь, через всё. Ребёнок от тебя и Мирены будет не просто одарённым, а мостом между белым и чёрным. Как формула. Как Эйвен хотел. — Ты всё просчитал. — Я Тенвальд. Мы всё просчитываем. Кроме гобеленов, к гобеленам у нас слабость. Альден не улыбнулся. Сидел с руками на коленях, с тёплым и тихо светящимся браслетом. — Вариан, я любил Эйвена. Люблю, сейчас, каждый день и каждую ночь. И мысль о том, что я с его сестрой... — Это не предательство, — сказал Вариан жёстко. — Ты это знаешь, где-то глубоко знаешь. Потому что Эйвен просил: «Присматривай за моей семьёй.» Помнишь? — Помню. — Это не «присматривай издалека». Это «будь семьёй». Он знал, что говорил. Он всегда знал. — Откуда ты знаешь его последние слова? — Мирена. Она пишет в блокнот. Всё. Всегда. Альден опустил голову. — Я не знаю, смогу ли быть отцом. Не знаю, что это. Кристиан вырастил меня холодно, письмами: «Учись, не позорь имя.» Это не отцовство, а инструкция. — Кристиан изменился. — Кристиан женился. Это другое. — Кристиан научился. Поздно и неуклюже, но научился. Ты научишься раньше, потому что ты не Кристиан. Потому что у тебя была семья, настоящая: Хельга, Бранд, Эйвен, Мирена. Ты знаешь, как это, как звучит, как пахнет и как чувствуется. Тебе не нужно учиться, тебе нужно вспомнить. Альден поднял голову и посмотрел на Вариана. — А ты? Ты знаешь, как это — семья? Вариан молчал долго, впервые долго. Лицо не каменное и не маска, а другое, тихое. — Я знал мальчика. Черноволосого, с бусинами. Который назвал меня дядей, хотя я был дальним родственником из боковой ветви. Который написал мне: «Приезжай, мы знаем, что ты не любишь шум, но ты приглашён.» Который, умирая, попросил побратима присматривать за мной. За мной. Как будто я нуждаюсь в присмотре. Я нуждаюсь. Как выяснилось. — Вариан, ты сейчас был честным. — Не привыкай. Это временное помрачение, вызванное качеством чая. Я сменю поставщика. Альден усмехнулся, впервые за весь разговор. — Ещё один вопрос. — Один. — Эйвен бы одобрил? Вариан посмотрел на него тем взглядом, который Альден видел дважды: когда Вариан обнял Эйвена в пещере и когда стоял у саркофага и касался руки племянника одним пальцем. Не камень и не маска. — Эйвен мечтал об этом. О ребёнке в замке. Он не говорил, потому что не успел, потому что десять лет оказались короче. Но я знал. Всегда знал. — Откуда? — Потому что я тоже об этом мечтал, — сказал Вариан тихо, — никому не говоря, потому что Тенвальды не говорят о таком. Мы просто делаем: пишем письма, привозим зелья, проверяем пульс, считаем фунты, ненавидим гобелены. И мечтаем, молча, о том, чтобы род продолжился, чтобы в замке снова бегал ребёнок с тенвальдовскими глазами. Он встал, взял чашку, отнёс к столу и поставил точно в центр. — Соглашайся. Это не просьба, а совет, единственный, который я когда-либо дам бесплатно. Все остальные будут стоить минимум три страницы формул. *** Альден сидел в кресле в кабинете Вариана, среди формул в рамках и книг по алфавиту, в строгом, точном и правильном мире. И серебряный браслет на запястье был тёплым и тихо светился звёздным серебряным светом. И снова, как тогда, на скамье, еле заметно, далёкое, серебряное и тихое — не смех. Тепло. Просто тепло. *** Альден уехал утром, без завтрака. Вариан не вышел провожать. Но на ступенях лежала записка мелким почерком. «Мальчика назовите Эйрен. Это старое тенвальдовское имя. Означает "тот, кто возвращается". Подходит. Вариан. P.S. Если девочка — Элейн. Но будет мальчик. Я просчитал.» Альден прочитал, перечитал, сложил и убрал в карман. И поехал обратно, через перевал, через долину, к замку, к Мирене, к будущему, которое вопреки всему существовало.