Эпилог. Часть 2. Ведьма

Альден вернулся на третий день, к вечеру, усталый, с пылью на плаще и решительным лицом. Мирена сидела во дворе на скамье с блокнотом, как будто ждала, как будто знала, когда он приедет. Впрочем, ведьма, конечно знала. Альден спешился и подошёл, встал перед ней. — Я согласен. Мирена подняла голову и посмотрела на него спокойно, без удивления. — Хорошо. Я знала, что ты согласишься. Альден стоял перед ней с опущенными руками и на его лице решимость медленно уступала место чему-то другому, чему-то, от чего золотой принц, боевой маг, командир отряда, человек, запечатавший трещину в мире, краснел. — Мирена, я должен тебе сказать. Я никогда не был с женщиной. Мирена посмотрела на него и медленно подняла бровь, жест, от которого Альден каждый раз вздрагивал, потому что точно так же поднимал бровь Эйвен. — Альден. Тебе двадцать. Ты пять лет прожил в Академии бок о бок с моим братом, который тоже ни разу, потом командовал отрядом и бросался от миссии к миссии, потом спасал мир, потом не отходил от Эйвена ни на шаг. Когда бы ты успел? — Я просто хотел, чтобы ты знала. Чтобы ожидания... — Мои ожидания, — перебила Мирена, — заключаются в следующем: здоровый ребёнок с тенвальдовской кровью и магическим даром. Всё остальное — технические детали. И я ведьма. Я справлюсь. Альден покраснел сильнее. — Перестань краснеть. Ты боевой маг, ты запечатал трещину между мирами, ты держал сердце моего брата четыре часа голыми руками, а сейчас краснеешь, как первокурсник перед танцами. — Это разные вещи. — Это проще. — Мирена. — Вечером, — сказала она, вставая и убирая блокнот. — После ужина. Моя комната. Я подготовлю всё, тебе нужно только прийти и довериться мне. Она ушла, спокойно и ровно, с блокнотом. Альден стоял во дворе один, с серебряным браслетом на запястье, тёплым и тихо светящимся. Эйвен. Если ты это видишь со своего серебряного поля, если ты слышишь — клянусь, я слышу, как ты смеёшься. *** Ужин прошёл как в тумане. Хельга подала пироги, Бранд налил эль. Мирена ела спокойно и разговаривала с Хельгой о травах, о рецептах, о том, что мята в этом году лучше прошлогодней. Альден не ел, двигал пирог по тарелке, пил эль и не чувствовал вкуса. Хельга посмотрела на него, на нетронутый пирог, и нахмурилась. — Заболел? — Нет. — Ешь. — Не голоден. — Ешь, — повторила Хельга с интонацией, которая не допускала возражений, которая работала на Эйвене, на Бранде и на всех живых существах в радиусе мили. Альден съел весь пирог механически. Мирена из-за стола посмотрела на него с тенью улыбки. *** Её комната была другой. Не спальня, не покои, а комната ведьмы. Альден не бывал здесь раньше, это была территория Мирены, закрытая и своя, и теперь дверь была открыта для него. Сухие травы висели пучками на стенах, на потолочных балках, под потолком: лаванда, полынь, чабрец, мята, зверобой и ещё десяток, которых Альден не знал. Запах густой, тёплый и обволакивающий, не резкий, а мягкий и успокаивающий, тот запах, который бывает в старых аптеках, в лесу, на руках целительницы. Восковые свечи, не обычные, с травами, горели тёплым золотистым светом. Широкая кровать, с льняным бельём, вышитыми подушками и лоскутным ведьмовским одеялом. И Мирена в центре комнаты, в простом льняном белом платье, с распущенными рыжими волосами и зелёными глазами, тёплыми и спокойными. Красивая. Впервые Альден заметил, не как сестру и не как ведьму, а как женщину. Невысокую, с веснушками и маленькими умелыми руками, с лицом, в котором было всё, что он любил в Тенвальдах: упрямство, сила и нежность, глубоко, под всем. — Закрой дверь, — сказала она тихо. Он закрыл. — Теперь дыши. Ты не дышишь, ты задерживаешь дыхание, как перед боем. Это не бой, это другое. Дыши. Альден вдохнул. Травы, лаванда, тепло. — Иди сюда. Он подошёл, и она взяла его руки в свои, большие в маленькие, холодные в тёплые. — Ты дрожишь, — сказала она без насмешки, с нежностью. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты перепуган. Боевой маг с крыльями света — перепуган. Мне лестно. — Мирена... — Тише. — Она подняла руку и мягко коснулась его щеки ладонью. — Послушай. Я ведьма, а значит, я чувствую всё: тело, дыхание, сердце. Знаю, что нужно, когда нужно и как. Тебе не нужно ничего знать, ничего уметь и ничего делать. Просто довериться мне. Можешь? Альден посмотрел на неё, на зелёные глаза, в которых не было ни капли смущения и ни капли неловкости, только спокойствие, уверенность и тепло. — Могу, — прошептал он. — Тогда закрой глаза. Он закрыл. Её руки расстегнули его мантию медленно, пуговицу за пуговицей, без спешки. Мантия соскользнула с плеч и мягко упала на пол. Потом рубашка: пальцы на завязках, прохладные и лёгкие, ткань вниз по плечам и по рукам. Альден стоял с закрытыми глазами, чувствуя её руки на плечах, на груди, на шраме от ожога праха слева. Она мягко провела пальцами по шраму. — Больно? — Нет. Давно нет. — Хорошо. Она взяла его за руку и повела к кровати, и он шёл за ней с закрытыми глазами, доверяя. — Ложись. Он лёг на льняное, мягкое, тёплое. И она рядом. Белое платье соскользнуло тихо, как шёпот, как вздох. Легла рядом, тёплая и мягкая, другая. Не похожая ни на что, что он знал, не похожая на объятия Эйвена, привычные и родные. Другая и новая, но не чужая, потому что Тенвальд, потому что семья, потому что тот же запах трав, то же тепло, та же нежность глубоко, под всем. — Открой глаза, — прошептала она. Он открыл и увидел её лицо, близко, зелёные глаза, веснушки, мягкую улыбку, ту, которой она улыбалась Эйвену, когда он говорил глупости и засыпал за столом и был невозможным. — Не думай, — прошептала она. — Не вспоминай, не сравнивай. Это другое, новое, наше, только наше. Можешь? — Могу. И она повела его, мягко и нежно, как ведёт ведьма: не руками, а всем, телом, теплом, дыханием, травами в воздухе, светом свечей, ритмом, которого он не знал, но который тело узнало само, без слов и без объяснений. Она была терпеливой и бесконечно мягкой. Когда он замирал, она ждала. Когда не знал, она показывала. Когда боялся, она шептала «всё хорошо, я здесь, доверься», и он доверялся. Её руки на его спине, тёплые и уверенные. Его руки на её талии, неуверенные и учащиеся. Их дыхание смешалось с запахом трав, с теплом свечей, с горской тишиной. И было. Мягко, медленно и нежно. Не так, как представляют юноши, и не так, как рассказывают в казармах. Тише, глубже и проще. Как дыхание. Как сердцебиение. Как жизнь. Потом тишина. Свечи догорали, травы пахли, весна за окном цвела. Альден лежал на спине с закрытыми глазами и другим лицом: тихим и спокойным, впервые за долгие месяцы. Мирена рядом, на боку, смотрела на него, на лицо, на золотые волосы, разметавшиеся по подушке, на серебряный браслет, тёплый и чуть светящийся. — Ну вот, — сказала она тихо, с улыбкой. — Жив, цел, не сломался. — Не сломался, — согласился Альден, не открывая глаз. — Я предупреждала. Ведьма справится. — Справилась. Тёплая тишина. Мирена приподнялась, натянула лоскутное одеяло на него и на себя и поправила подушку под его головой. — А теперь спи. — Мирена... — Спи. Это приказ, ведьмовский, не обсуждается. — Я... — Альден. — Её голос изменился, стал тем, которым она говорила с пациентами, с ранеными, с людьми, которые нуждались в заботе и не умели попросить. — Посмотри на себя. Нервный, дёрганый, усталый, под глазами тени, рёбра торчат. Ты не спишь нормально, я знаю, не спорь, и не ешь нормально, Хельга подтвердит. Бросаешься от миссии к миссии, чтобы не думать, и о тебе никто не заботится, потому что ты золотой принц, боевой маг, сам справлюсь, я в порядке, не нужно. Она мягко провела рукой по его волосам. — Нужно. Значит, теперь мне придётся заботиться о тебе, потому что ты будешь отцом моего сына. А отец моего сына не имеет права выглядеть так, будто его забыли покормить. Это позор для рода. Альден открыл глаза и посмотрел на неё. — Твоего сына. — Нашего, — поправила Мирена. — Но я мать, значит, главная. Это тоже ведьмовское, не обсуждается. А если будешь себя хорошо вести, то и дочери. — Дочери? — Мне нужна дочь. Я ведьма, ведьме нужна дочь, ученица и наследница, кому-то я должна передать блокнот, рецепты, всё, что Финн оставил мне, я оставлю ей. — Ты уже планируешь двоих? — Я планирую род. Тенвальды не размениваются на мелочи. Один ребёнок — хрупко, два — надёжно. Сын — глава рода, дочь — ведьма. Замок полон, Хельга счастлива, Вариан недоволен количеством шума, но тайно радуется. Идеальный план. — А я в этом плане кто? — Ты отец, — сказала Мирена просто и тепло. — Который приезжает после каждой миссии. Который учит сына фехтовать, дочь ставить щиты. Который рассказывает им о человеке, в честь которого назвали мальчика, о том, какой он был, что делал, как жил и как любил. Чтобы помнили. Чтобы знали. Альден молчал долго. — Мирена. Ты невозможная. — Я Тенвальд. У нас фамильное. А теперь спи. Завтра утром Хельга будет кормить тебя завтраком, полным, до последнего пирога. И ты съешь всё, потому что я сказала. Она легла рядом, не прижимаясь, рядом. Тёплая, спокойная, с запахом трав, с ровным дыханием. И Альден впервые за месяцы уснул быстро и глубоко, без снов, без кошмаров. Просто уснул, в комнате, увешанной травами, рядом с ведьмой, которая позаботится обо всём и обо всех. *** Альден стал приезжать чаще. Раньше после каждой миссии, теперь между миссиями тоже. Иногда на два дня, иногда на неделю. Кристиан не спрашивал, Ренард не спрашивал, отряд привык. И каждый раз одно и то же. Сначала усыпальница. Он спускался по каменным ступеням в тишину, в серебряный свет свечей, к серому саркофагу, с рунами и надписью «Тот, кто всегда возвращался». Садился на пол, спиной к камню, как садился раньше, когда Эйвен был жив, когда мир был правильным. И рассказывал. — Северо-восточную границу закрыли. Последние формации мёртвые, прах уходит. Ворнен написал семьдесят третью страницу, я думаю, он никогда не остановится. Ты бы смеялся. Тишина. Свечи. — Тарен лучший на курсе, получил допуск к практике, четвёртый курс. Нокс его гоняет, как гоняла тебя. Он пишет мне иногда и спрашивает о тебе, какой ты был. Я рассказываю. Не всё. Некоторые вещи только мои. Тишина. — Мирена беременна. Три недели, Марет подтвердила. Мирена говорит, мальчик. Я спрашиваю, откуда она знает. Она говорит: «Я ведьма, я знаю.» Звучит знакомо, правда? Тенвальдовское. Тишина. — Его назовут Эйрен. Вариан выбрал имя. Означает «тот, кто возвращается». Подходит. Правда подходит. Он замолкал на минуту, на две. Потом клал тёплую ладонь на холодный камень саркофага. — Я присматриваю. Как обещал. За всеми: за Миреной, за мамой, за Хельгой, за Брандом, за Тиром. За чашкой. Не разбил. Поднимался, касался камня лбом на секунду и уходил вверх, по ступеням, к живым. И каждый раз замок встречал его как своего. Не как гостя, не как лорда, не как побратима покойного хозяина, а как члена семьи, того, кто принадлежит этим стенам, этим людям. Бранд открывал ворота молча, с кружкой наготове и коротким тёплым кивком. Хельга кормила сразу, без вопросов: пирог на столе, суп в котле, чай в чайнике. — Ешь. Худой опять. — Я не худой. — Худой. Ешь. И Альден ел всё до последнего пирога, потому что Хельга, потому что нельзя иначе. Торвин, старший сын Бранда, серьёзный и женатый на дочери мельника, тихой улыбчивой девушке, встречал его деловым рукопожатием. Он сам уже был отцом двоих: мальчику четыре года, девочке два. — Как дорога? — Спокойная. — Хорошо. Северный амбар починили, крыша школы доделана, кузнец просит подмастерья. Торвин вёл дела, как Бранд раньше: тихо, надёжно и без жалоб. Он принял на себя то, что Бранд нёс десять лет, то, что Эйвен нёс последние два, не как бремя, а как своё. Лейф, младший, встречал иначе: смехом, хлопком по плечу и кружкой эля в руку. — Альден! Рассказывай! Что на границе? Кого побил, кого спас? Лейф не изменился. Весельчак и озорник, тот, кто не давал замку замолчать, тот, кто шутил, когда все молчали, тот, кто напоминал, что жизнь продолжается. Он тоже женился, недавно, на дочери старосты Бриннера, которая тоже играла на скрипке. Не так хорошо, как отец, но играла, и замок снова звучал музыкой. Но больше всего Альден любил вечера. Когда дела сделаны, ужин съеден, Хельга убрала со стола и вся семья собиралась у камина: Бранд, Хельга, Альден, Мирена, Лейф с женой, Тир, Торвин с женой и дети Торвина, маленький Бран, четырёх лет, названный в честь деда, и крошечная Хельга, двух лет, названная в честь бабки. Маленький Бран подбегал к Альдену каждый раз с тем выражением на круглом лице, которое означало одно. — Дядя Альден! Расскажи! — Что рассказать? — Про битву! Про крылья! Про чудовищ! — Какую битву? — Самую страшную! С чудовищами! Альден поднимал его на колено, маленького и лёгкого, с чёрными волосами и серьёзными тенвальдовскими глазами. И рассказывал. Не всё и не так, как было, а по-другому, как рассказывают детям: с героями, с чудовищами и с обязательной победой. — Жил на свете маг, черноволосый, с серебром в глазах, самый храбрый маг в мире. И у него был друг, золотоволосый. И они летали на крыльях, серебряных и золотых, и побеждали всех чудовищ, всех и каждого. — А как его звали? — спрашивал маленький Бран каждый раз, зная ответ и желая услышать. — Эйвен. Его звали Эйвен. — Как дядя Эйвен? Который на портрете? — Как дядя Эйвен, который на портрете, который спас мир, по-настоящему. — А потом? — А потом он ушёл к звёздам, потому что звёзды позвали. И стал духом серебра и летает над горами каждую ночь. Если выйдешь на стену и посмотришь вверх, увидишь: самая яркая звезда — это он. Маленький Бран слушал с открытым ртом и широкими глазами. Маленькая Хельга на руках у матери засыпала под голос Альдена, тихий и тёплый. Тир у камина тоже слушал, с камешком в кулаке, серебряные глаза светились. Жена Лейфа тихо играла на скрипке старую Бриннерову мелодию. И Альден рассказывал, историю за историей: о маге с серебром в глазах, о его друге с золотыми крыльями, о гоблинах и горах, о контуре и чашке с кривой ручкой. И с каждой историей что-то внутри отпускало. Не боль, боль оставалась, но тяжесть уходила, по капле, по слову, по смеху ребёнка, который просил «ещё». Потом дети засыпали, Торвин уносил, Тир уходил в свою комнату, замок затихал. И Мирена брала его за руку. — Пойдём. Спать. — Я не устал. — Ты устал. Ты всегда устаёшь, просто не замечаешь. Пойдём. Она уводила его в свою комнату, в травы, в тепло, в запах лаванды и чабреца. Снимала мантию и сапоги, мягко и привычно, укладывала на подушки и укрывала лоскутным одеялом. Ложилась рядом, на бок, лицом к нему, с животом, который уже округлился, чуть-чуть, едва заметно, но Альден видел. И гладила по волосам, золотым и спутанным. — Мой золотой принц. Самый хороший, самый упрямый, самый глупый. — Почему глупый? — Потому что не ешь, не спишь, бросаешься от миссии к миссии, худеешь и бледнеешь и думаешь, что я не замечаю. — Ты замечаешь. — Я ведьма. Я всё замечаю. А теперь спи. Утром Хельга, завтрак, полный, до последнего пирога. — Мирена... — Тише. — Её рука в его волосах двигалась мерно и ритмично, как гладят ребёнка, как Госпожа гладила Эйвена, как Бригит гладила Мирену, из поколения в поколение, одно и то же: рука в волосах, тепло и покой. — Спи, мой золотой, мой хороший. — Ты невозможная. — Знаю. Спи. И он засыпал, в комнате с травами, рядом с ведьмой, которая носила под сердцем будущее, мальчика Эйрена, того, кто возвращается. И серебряный браслет на его запястье был тёплым и тихо светился, и иногда, если прислушаться, совсем тихо, далёкое серебряное эхо. Как будто кто-то в поле под звёздами знал, что всё правильно и всё хорошо, что замок стоит и дети смеются, что чашка на своём месте и золотой принц спит, наконец спит. И улыбался.