Эпилог. Часть 3. Эйрен

Он родился на рассвете, в комнате, увешанной травами, при свечах и при полной серебряной луне, заглядывающей в окно. Марет принимала, старшая тётушка-ведьма, сухонькая и строгая. Мягкая улыбчивая Бригит рядом, с даром успокаивать боль прикосновением, тёплые светящиеся ладони на плечах дочери. Мирена рожала, как делала всё: молча, упрямо, стиснув зубы. Ни крика и ни стона, только дыхание, ровное, глубокое и ведьмовское. Так учила Бригит, так учила бабка Бригит, так из поколения в поколение. Альден был за дверью, ходил из угла в угол, бледный, с серебряным браслетом, который светился ярче обычного, с лицом боевого мага, запечатавшего трещину между мирами и перепуганного сейчас больше, чем перед любой битвой. Бранд спокойно сидел рядом на скамье с кружкой. — Сядь. — Не могу. — Сядь. Два раза я ждал, два раза всё было хорошо. — А если... — Сядь. Альден сел, встал и снова сел. Лейф принёс эль. — Выпей. — Не могу. — Выпей. Когда родился маленький Бран, Торвин выпил четыре кружки. И ничего, жив и здоров, даже не качался. Почти. Тир сидел на ступеньках с камешком в руке, серебряные глаза серьёзные. — Мирена сильная. Сильнее всех. Не бойся, Альден. И на рассвете — крик. Тонкий, высокий и живой. Дверь открылась. Бригит с лицом, мокрым от слёз и светящимся от счастья. — Мальчик. Здоровый, сильный. Одарённый. Альден вошёл. Мирена лежала на подушках, с мокрым лицом, с растрёпанными рыжими волосами и с усталой счастливой улыбкой. И на её груди маленький тёплый свёрток. Альден медленно подошёл, как подходят к чуду, которого не заслуживают и которое всё равно случилось. Опустился на колени у кровати и посмотрел. Мальчик. Крошечный, с красным сморщенным личиком, со сжатыми кулачками и светлыми золотистыми волосами, его, валероновскими. И с глазами, которые открылись на секунду, мутные, как у всех новорожденных, но чёрные и глубокие. Тенвальдовские. — Богини, — прошептал Альден. — Не богинь благодари, а меня. Двенадцать часов. Я считала. — Мирена... — Возьми. — Она приподняла свёрток и протянула. — Возьми его. Он твой. Альден взял руками, которые не дрожали в бою, которые держали сердце Эйвена, которые запечатали трещину, руками, которые сейчас дрожали. Маленький, невесомый и тёплый, пахнущий молоком и травами и чем-то ещё, чем-то новым и чистым, что пахнет только так и больше никак на свете. — Эйрен, — прошептал Альден. — Эйрен Тенвальд. Мальчик шевельнулся в его руках, кулачок разжался и снова сжался вокруг указательного пальца Альдена. Крепко. Марет стояла у стены с полотенцем и сухими глазами, с лицом, на котором было что-то, чего Альден никогда не видел: мягкость. — Одарённый, — сказала она профессионально и точно. — Чувствую. Дар сильный, чёрный, настоящий. Тенвальдовская тьма, чистая и глубокая. Как у Эйвена. Может быть, сильнее. — Сильнее? — Может быть. Рано судить. Но основа та же: серебряная, звёздная. — Госпожа его уже видит, — сказала Бригит тихо, с улыбкой. — Чувствуешь? Тьма в комнате стала мягче и теплее. Она радуется. *** Праздник устроили через две недели, когда Мирена встала, когда Эйрен окреп и когда Хельга напекла достаточно пирогов, чтобы накормить небольшую армию. Вариан приехал первым, за день до праздника, без предупреждения, как всегда. Вороной конь, чёрный плащ, одна звезда. Вошёл в замок, поднялся по ступеням к комнате Мирены, постучал и вошёл. Мирена сидела в кресле с Эйреном на руках. Вариан остановился в дверях и посмотрел на мальчика, на светлые волосы и на чёрные глаза, которые открылись и посмотрели на него серьёзно, без страха. Вариан медленно подошёл и протянул палец. Мальчик крепко схватил кулачком. — Сильный, — сказал Вариан тихо. — Хватка тенвальдовская. — А волосы валероновские, — сказала Мирена. — Это простительно. При таких глазах. Он закрыл глаза и прислушался к чему-то внутри мальчика, к чему-то, что только высший чёрный маг мог слышать. — Тьма чистая и серебряная, — сказал он. — Та же, что у Эйвена, та же нота, тот же тембр. Как продолжение песни, которая не закончилась. Открыл глаза и посмотрел на Мирену. — Госпожа его выбрала, уже, с рождения, как выбрала Эйвена. — Он будет в безопасности, — сказала Мирена, не вопросом, а утверждением. — Он будет Тенвальд. Это не безопасность, это судьба. Но я прослежу. Каналы формируются правильно, приеду через месяц, проверю. — Через месяц. Конечно, дядя. — Не называй меня дядей. — Дядя. Вариан посмотрел на неё, на рыжие волосы, на веснушки, на упрямую ведьмовскую улыбку. — Фамильное, — пробормотал он и вышел к себе, в комнату с тёмными шторами и гобеленами, которые ненавидел. Они приезжали, как на праздник середины лета, как на прощание, как всегда. По заснеженной дороге, через перевал, к замку. Сигрун в повозке, с котом, новым, третьим по счёту, чёрным с белой лапой. — Покажите, — сказала она с порога, не поздоровавшись. Мирена показала Эйрена, спящего на руках. Сигрун смотрела долго. — Тенвальдовская тьма. Чистая, как родниковая вода. Как у Эйвена, нет, глубже и ярче. Эта тьма помнит, в ней весь род, тысяча лет, и мальчик, который закрыл трещину, тоже. Она подняла глаза на Альдена. — Странные мальчики меняют мир. Даже после смерти. Бреннус приехал с котом, с бочонком и с историями. Увидел Эйрена и замолчал, впервые, на целую минуту. — У него мои глаза. — У него тенвальдовские глаза, — поправила Мирена. — У меня тоже тенвальдовские, по материнской линии, седьмая вода на киселе. Но глаза мои. — Бреннус, — сказал Вариан, — твои глаза карие. — Это не важно. Суть та же. Хальвейн привезла подарок: артефакт, маленький, серебряный, подвеску с руной защиты для новорождённых. — Мой первый детский артефакт. Для маленького Тенвальда. Гален и Элара приехали вместе, по-прежнему не разговаривая и по-прежнему рядом. Но когда увидели мальчика, Элара улыбнулась, впервые при свидетелях, и Гален громко кашлянул. Кристиан с Изабеллой в карете, без мундира. На руках у Изабеллы дочь, трёхмесячная, маленькая и круглощёкая, с тёмными волосами и синими глазами Валеронов. Элеонора, названная в честь матери Кристиана и Альдена, женщины, которую Альден никогда не знал и всегда помнил. Кристиан взял Эйрена на руки уверенно, с той привычной осторожностью, которая появляется у мужчин, когда они три месяца укачивают собственную дочь. Эйрен посмотрел на него чёрными глазами и схватил за палец. — Хватка железная, — сказал Кристиан. — Сильнее, чем у Элеоноры. — Тенвальдовская, — сказал Альден. — Валероновская, — поправил Кристиан и улыбнулся, впервые при всех, широко и по-настоящему. Изабелла расплакалась и списала на то, что не выспалась. Вечером праздник. Не на перевале, зима, снег и холод, а в большом зале, у камина, за длинным дубовым столом, за которым когда-то сидели сорок один чёрный маг и ели Хельгины пироги. Теперь за ним сидели все: чёрные и белые, старые и молодые. Хельга превзошла себя. Двадцать три вида пирогов, хлеб шести сортов, суп, жаркое, мёд и брусничное варенье. На углу стола два маленьких брусничных пирога: один для Финна, второй для Эйвена. Два пирога на углу, каждый вечер, всегда. Бранд встал с кружкой, зал затих. — За Эйрена Тенвальда. Новую кровь древнего рода. За то, чтобы он вырос сильным, добрым и упрямым, как все Тенвальды. И немного как Валероны, этого ему тоже не помешает. — За Эйрена! — двадцать голосов, тридцать, все. Кружки поднялись и зазвенели. Маленький Бран подбежал к Альдену. — Дядя Альден! Это мой братик? — Это твой брат, — сказал Альден. — Троюродный. — А можно я буду его защищать? Как рыцарь? — Можно. Нужно. Тир подошёл к Мирене и посмотрел на Эйрена, на маленькое лицо, на светлые волосы и чёрные глаза. — Тал-ран-маг, — прошептал он. — Маленький маг, который вернулся. Мирена обняла его одной рукой, второй держа Эйрена. — Он вернулся. По-своему. Как Тенвальды делают всё — по-своему. Жена Лейфа играла на скрипке, тихо, старую мелодию, ту самую, про горы и звёзды, про тех, кто уходит и возвращается. Бреннус рассказывал истории, как всегда, про кота, который спас деревню, и про ведьму с болот. Маленький Бран слушал с открытым ртом, маленькая Хельга засыпала на руках у бабушки. Сигрун в углу, с котом и закрытыми глазами, улыбалась. Кристиан и Изабелла сидели рядом, Элеонора спала на руках у матери, его рука на её плече, её голова на его плече, тихо и счастливо. Вариан сидел отдельно, на краю стола, с бокалом вина, не эля, и смотрел на зал, на людей, на шум, на смех, на свечи. И не уходил. Ночью, когда зал опустел, гости разошлись, Хельга убрала со стол и Бранд погасил свечи, Альден стоял у окна в большом зале, один. Смотрел на портрет над камином. Мать Эйвена, молодая, с чёрными волосами, зелёными глазами и улыбкой. Рядом теперь второй портрет, новый, который Альден заказал в столице у лучшего художника. Эйвен. Двадцать лет. Чёрные волосы, бусины, серебро в глазах, тень улыбки на губах. Два портрета, мать и сын, над камином, навсегда. Мирена подошла тихо, с Эйреном, спящим на руках. Встала рядом и посмотрела на портреты. — Похож, — сказала она тихо. — Эйрен на него. Глаза те же. Когда вырастет, будет так же поднимать бровь. — И так же не есть. — Этого я не допущу. Я ведьма и я его мать, он будет есть каждый пирог, каждый день, до последней крошки. И ты тоже. Альден тихо улыбнулся. — Спасибо. За него. За всё. — Не благодари. Семья не благодарит. Семья просто есть. Она ушла к себе с Эйреном, в комнату с травами. Альден остался у портретов на минуту. — У нас сын, — прошептал он портрету. — Светловолосый, черноглазый, чёрный маг. Тенвальдовская тьма, чистая и серебряная, как твоя. Сигрун говорит, в ней весь род, тысяча лет, и ты тоже. Вариан говорит, та же нота, тот же тембр. Продолжение песни. Портрет молчал и улыбался серебром в глазах. Альден легко коснулся рамы пальцами. — Спи. Мы справимся. Обещаю. И ушёл в комнату с травами, где ждала ведьма и мальчик Эйрен, тот, кто вернулся. За окном яркие зимние звёзды. И одна, серебряная, ярче остальных. Смотрела.