Эпизод 4

      Заголовки пестрили: «Отважная Пан Юри!», «Спаслась от сасэна на кронштейне пятого этажа», «Бесстрашная девушка Бан Чана».       Но всё было не так, совсем не так. Если смотреть правде в глаза, пьяная девушка испугалась, что в её квартиру ломятся, и вылезла через окно. Алкоголь и вправду решил здесь многое — именно он поспособствовал, чтобы она решилась вылезти на кронштейн, но и он же сделал так, чтобы её ноги тряслись. Он же подкинул гениальную идею, будучи подшофе в одном халате поиграть в супермена, перепрыгнуть с этого выступа на пожарную лестницу.       Уже готовясь прыгнуть под звуки открывшейся входной двери, Юри в момент словно отрезвела, решая не делать этого. Но ноги уже получили сигнал к действию, и девушка, дрогнув, просто соскользнула с кронштейна, тут же цепляясь руками за оконную раму. Сердце в груди тут же побежало голопом, бьясь о грудную клетку так, что было больно, что закладывало уши и мешало сделать даже малейший вдох, лишь изо всех сил цепляться пальцами за выступающую поверхность. Живот и грудь неприятно расцарапало углом кронштейна, прижимая кожу девушки к своей шершавой поверхности.       — Твою ж… — с выдохом простонала девушка, цепляясь в раму до боли в ногтях. Казалось, ещё чуть-чуть, и они изломаются, оторвутся, и останется лишь мясо.       Десяти секунд хватило, чтобы мышцы плеч дико заныли, насмешливо напоминая девушке обо всех пропущенных тренировках. Для идеальной фигуры необходимо вложиться 70% правильным питанием, 30% спорт. В её же жизни питания было 95%, а спорт так… Йога пару раз в неделю. И теперь нетренерованные, переполненные адреналином мышцы держали девушку лишь на голос энтузиазме. Юри даже закричать не могла, боясь, что на это уйдут последние силы, и тогда она упадёт.       — Что ты там делаешь?! — послышался громкий возмущённый голос Чана откуда-то снизу.       Она едва скосила взгляд вниз, чтобы разглядеть стоящего у входа в дом мужчину в сопровождении толпы охранников. Хотелось его обматерить, съязвить, неужели он не видит?! Но Юри не произнесла ни слова, даже не двинулась, лишь крепче сжимая побелевшие от напряжения пальцы.       Следующие тридцать секунд казались пыткой для них обоих — ежесекундная борьба девушки, чтобы не разжать немеющие пальцы; и неимоверно быстрый бег по лестнице для Чана. Казалось, он ещё никогда так быстро не взбирался по лестнице, особенно с натруженными после тренировки мышцами.       Спустя пару мгновений белобрысая голова показалась сверху. Чан свесился из окна так низко, что его плечи почти касались подоконника. Его ладони обхватили её плечи так крепко, что было больно.       — Юри, отпускай и хватайся за меня, я держу.       Она слышала его голос, но слова тонули в гуле крови в ушах. Давление поднялось так, что было неимоверно жарко и душно, уши краснели от напряжения, а пальцы рук и ног, наоборот, погрязли в поту и похолодели. Она смотрела на свои пальцы — побелевшие, сведённые судорогой, впившиеся в шершавый край рамы. Она хотела их разжать. Правда хотела. Но тело не слушалось. Не доверяло настолько сильно, чтобы допустить возможность упасть вниз, если он не поймает.       — Я не могу, — выдохнула она, и это прозвучало не как отказ, а как мольба. — У меня не получится…       Она немощно подняла голову, чтобы повторить, объяснить, что пальцы не слушаются, и их взгляды встретились. И в этот момент и ветер, и жар, и болящие мышцы отошли на второй план.       В его глазах не было привычной мягкости. Не было улыбки, которую она так часто видела на публике. Они были тёмными — расширенными зрачками почти без радужки, тяжёлыми, серьёзными до дрожи, и магнитили неимоверно. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. И будто только что понял, что может её потерять, и исход ситуации зависит только от него.       Она утонула в этом взгляде раньше, чем успела испугаться.       А он — в её. В расширенных зрачках, в которых плескался не только страх, но и какое-то странное доверие. Она не могла разжать пальцы, но она смотрела на него так, будто он был единственной нитью, связывающей её с землёй. И это ударило сильнее, чем холод, чем высота, чем осознание, что она висит над пропастью.       Чан сжал челюсть, не в силах отвести от неё взгляда.       Он не думал и не просчитывал, полагаясь лишь на собственную физическую силу и мышечную память с тренировок. Чан слегка сместил девушку с угла кронштейна и просто рванул на себя, резко, со всей силы, выдёргивая её из объятий подоконника, как корень из земли.       Юри издала короткий, сдавленный звук, похожий больше не на крик, а на писк-вздох неожиданности, как когда карусель берет резкие обороты и вздымает в воздух. На секунду она повисла в воздухе между пятым этажом и его грудью, и в эту секунду время будто остановилось. А потом они оба рухнули внутрь.       Они грохнулись на пол гостиной — он на спину, она на него, сбив дыхание друг другу. Юри ударилась коленом и локтем, но не почувствовала боли — только его руки, которые всё ещё сжимали её плечи, прижимая к себе.       В комнате стало неожиданно тихо.       Юри дрожала. Не просто тряслась — её колотило крупной, неконтролируемой дрожью. Пальцы всё ещё были согнуты, будто продолжали держать оконную раму, а не воздух. Она пыталась их разжать, но они никак не слушались. Губы приоткрылись, но она не могла выдавить ни слова, и воздух застревал где-то в горле, выходя короткими, рваными выдохами. Будто Юри вот-вот собиралась что-то сказать или, наконец, закричать, но получалось только это.       Чан смотрел на девушку снизу вверх, не отпуская её рук. В его глазах всё ещё плескалась та сосредоточенная темнота, такая завораживающая и манящая, что Юри даже потерялась. Он до сих пор смотрел на неё, до сих пор держал её плечи, до сих пор прижимал к себе.       Он медленно поднял руку и провёл большим пальцем по её мягкой и гладкой щеке, не менее завороженно смотря в её большие удивлённые темные глаза. Они были такими большими сейчас, что, казалось, туда могла поместиться целая вселенная.       Юри выдохнула, и впервые за всё это время её пальцы чуть ослабли.       — Я… — на вдохе сказала она, тут же прерываясь и откидываясь на пол, неприятно стукнувшись затылком. — Я к чертям отсюда съеду.       Она сказала это с вызовом, но голос дрогнул. Чан не ответил. Он всё ещё смотрел на неё — и вдруг его взгляд сместился, всего на долю секунды съезжая вниз. Туда, где полураскрытый халат обнажал ключицы и ещё кое-что.       Он замер, понимая, что ему не хватает воли отвести взгляд от виднеющихся форм.       Юри проследила за его взглядом и только сейчас поняла. Она вылезла на подоконник без лифчика, да и халат завязала наспех, когда паниковала. А теперь шёлк разъехался, открывая больше, чем следовало.       — Не смотри, — сказала она резче, чем хотела, дёргая ткань, чтобы прикрыться, и резко садясь на пол. Но пальцы всё ещё плохо слушались, и получилось неловко.       Чан открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в прихожей послышались шаги и голоса. Охрана. Наконец-то.       — Пан Юри? Крис? Вы здесь? Сасэнов задержали, помещение проверено.       Чан помог ей подняться, и Юри наконец смогла нормально затянуть пояс халата, прячась от чужих взглядов.       — Их уже увезли, — продолжил один из охранников, заглядывая в гостиную и тут же тактично отводя взгляд. — Заявление писать будете?       — Завтра, — голос Чана прозвучал жестче, чем обычно. — Сейчас не время.       Охранник кивнул и вышел, но почти сразу вернулся с планшетом.       — И ещё… агентство передало. Завтра в девять у вас фотосессия. Весь день. Сказали, материал нужен на полгода вперёд, так что готовьтесь.       Юри хотела возразить, её эмоциональное состояние твердили о длительном отвлечении от происходящего с Чаном, но мужчина её опередил.       — Мы будем.       Он говорил за них обоих, и почему-то девушке не захотелось спорить. Махнув на всех рукой, она скрылась в своей комнате.

***

      На следующее утро Юри была сама не своя.       Она отмалчивалась в машине, дула губы на примерках, отвечала односложно и вообще делала вид, что происходящее вокруг неё не имеет к ней никакого отношения. Кофе она выпила два стакана подряд, но это не помогло — взгляд всё равно был стеклянным, а мысли где-то далеко. Словно она была под тяжёлым камнем, что давил на грудь. Импульсивная, эмоциональная сторона очень хотела съехать, но обязательства и контракт гласили, что она обязана оставаться там. Чан не лез. Тоже молчал, пил свой американо и смотрел в окно. Он понимал, что гложет девушку, но не смог придумать ничего лучше, чем установить отдельный кодовый замок в её спальню.       Когда их привезли в студию и начали готовить к съёмке, Юри механически позволяла делать с собой всё, что требовалось. Визажист поправлял тональный крем, стилист застёгивал пуговицы, а она смотрела в одну точку, никого не замечая.       Но как только её посадили за столик в искусно декорированной «ресторанной» зоне — с хрустальными бокалами, приглушённым светом и бутафорскими десертами, она тут же словно ожила. Юри расправила плечи, убрала прядь за ухо и взглянула на Чана совсем иначе, рисуя в голове прекрасную картинку, как бы они проводили время вместе, если бы были настоящей парой. Как валялись бы вместе на диване, подбирали бы друг другу наряды, вместе гуляли. Как бы он смотрел на неё. В своем стиле, исподлобья, своими манящими черными глазами. Как позволял бы смывать со своих век макияж после концертов, как массировал бы ей плечи и спину после модных показов…       В её глазах появилась та самая искра, которую ждали фотографы. Она кокетливо склонила голову, едва заметно прикусила губу и наклонилась чуть ближе к нему, будто собиралась рассказать секрет. Чан сначала растерялся — всего секунду — но тут же подхватил игру. Он улыбнулся той самой тёплой, немного смущённой улыбкой, положил ладонь на её руку и наклонился в ответ. Вспышки защёлкали чаще.       Они смеялись, чокались бокалами с вишнёвым соком, смотрели друг другу в глаза так, будто вчерашней ночи не существовало.       — Замечательно! Не останавливайтесь! — кричал фотограф.       Но как только прозвучала команда «смена кадра», улыбка с лица Юри исчезла мгновенно.       Она выпрямилась, убрала руку и отошла к зеркалу, пока команда спешно меняла декорации. С её лица стирали один макияж и наносили другой — более тёмный, более драматичный. Её переодевали в другое платье, а она молчала, глядя перед собой. Чан стоял в нескольких метрах, пока стилисты возились с его пиджаком и причёской. Время от времени всё посматривал на неё, беспокоясь за девушку. И ещё больше его беспокоило то, как натурально она включалась на съемке. Если она захочет — он никогда не узнает о её переживаниях.       Игра включилась ровно на время съёмки. И выключилась, как только камеры переставали щёлкать.       Через полчаса их пересадили за другой столик — с воздушными шарами, гирляндами и большим тортом в центре. На этот раз сценарий был другим: её день рождения.       — Представьте, что это сюрприз, — объяснил фотограф, в очередной раз проверяя настройки. — Он принёс торт, она счастлива, всё очень трогательно и нежно.       Юри внутренне усмехнулась, так трогательно и нежно, как только могла, выуживая из памяти, как единственный раз в детстве её поздравляли оба родителя, а не один или и вовсе рабочие дома.       Но когда Чан зашёл в кадр с зажжёнными свечами в руках, её лицо преобразилось само собой. Промелькнула нотка удивления, и Чан завис, глядя, как огонь свечей отражается в её темных больших глазах. Юри сложила руки в замок, заламывая пальцы, и в груди больно кольнуло — всего на мгновение ей показалось, что это могло бы быть правдой. Она мягко улыбнулась, стараясь не хмуриться, и задула огонь с таким видом, будто загадала самое сокровенное желание.       Вспышки осветили студию.       — Идеально! Ещё раз, но медленнее! — скомандовал фотограф.       Они повторили. И ещё раз. Чан ставил торт, она задувала свечи, они смотрели друг на друга с той самой тёплой нежностью, которую требовал сценарий. Но между этими дублями, в короткие секунды, когда камеры замолкали, Юри чувствовала, как его пальцы задерживаются на её талии чуть дольше, чем нужно. Как он поправляет выбившуюся прядь — жест, которого не было в задании, но который добавлял живости кадру.       А потом снова смена кадра. И снова её лицо становится пустым, пока стилисты меняют серьги и подкрашивают губы. Чан стоит в трёх метрах, и они не смотрят друг на друга.       К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, съёмочная группа начала сворачиваться.       — Всё, здесь хватит, — объявил фотограф, просматривая снимки на мониторе. — Поэтому по машинам, и продолжим в студии JYP.       Юри кивнула, стягивая с себя украшения, которые уже успели надоесть.       Они вышли из здания вдвоём, оставив менеджеров и стилистов договаривать детали. Вечерний воздух обдал прохладой, и Юри поёжилась — лёгкое платье совершенно не грело. Чан, заметив это, просто и буднично обнял её за плечи, притягивая ближе.       Жест был для виду — на улице могли быть папарацци. Но голос, когда он заговорил, был теплым и вкрадчивым.       — Ты как? Всё в порядке?       Она устало улыбнулась, не поднимая глаз.       — Угу.       — Может, хочешь чего-то сладкого? — спросил он, чуть склонив голову, чтобы заглянуть ей в лицо. — Чтобы поднять настроение?       Юри помолчала секунду, потом всё же подняла взгляд. Смущённо, почти виновато.       — Давай, — тихо сказала она и опустила голову ему на плечо, позволяя вести себя дальше.       Студия JYP встретила их мягким вечерним светом, который просачивался сквозь панорамные окна. Огромные колонки, пульты с мигающими лампочками, провода под ногами — всё здесь дышало музыкой, и Юри почувствовала себя чужой.       Она замерла на пороге, когда заметила их. Мемберы в полном составе сидели на диванах, кто-то с телефоном, кто-то с ноутбуком, но все как один подняли головы, когда она вошла.       — О, Юри-сонбэним пришла! — радостно объявил Хан, свешиваясь с подлокотника.       — Здравствуйте, — тихо сказала она, чувствуя, как щёки начинают розоветь.       Она была не готова к такому количеству внимания. И к тому, что все они — друзья Чана, его семья почти — будут смотреть на неё, оценивать, делать выводы.       Чан, будто почувствовав её напряжение, бесшумно подошёл сзади и сунул в руку тёплый стаканчик с кофе, а следом — шоколадный батончик.       — Держи. Сладкого хотела, — сказал он буднично, но в его голосе было что-то такое, от чего мемберы сначала удивлённо, а потом ехидно переглянулись.       Феликс приподнял бровь и толкнул локтем Джисона. Хан усмехнулся, но ничего не сказал. Сынмин зачем-то прокашлялся. А Чанбин просто уставился в экран ноутбука, но было видно, что он тоже всё замечает.       Юри сжала батончик в пальцах и сделала глоток кофе, пряча смущение за стаканчиком.       — Спасибо, — выдохнула она почти неслышно.       Чан кивнул и отошёл к пульту, включая аппаратуру, будто ничего особенного не произошло.       — Ладно, работаем.       Начали с общего кадра — она за столом с аппаратурой, в огромных наушниках, которые скрывают половину лица. Юри сначала не знала, куда деть руки, но Хан подскочил к ней сзади и весело поправил наушники, чуть приподняв их и снова надев.       — Так лучше? — спросил он с озорной улыбкой.       Юри не выдержала и рассмеялась — искренне, легко, впервые за весь день.       — Лучше, — кивнула она, и Хан довольно отсалютовал.       Фотограф щёлкал кадр за кадром, ловя эту живую, незапланированную эмоцию и взаимодействия с Джисоном.       Потом её поставили в звукозаписывающую будку. Надели вторые наушники, спустили микрофон. Стеклянная стена отделяла её от ребят, и Юри почувствовала себя немного глупо — стоять в будке без музыки, просто для фото, и делать вид, будто она поёт.       Но ребята не давали ей смущаться.       Феликс, стоя по ту сторону стекла, вдруг начал дирижировать воображаемым оркестром, потом сложил ладони рупором и что-то прокричал — без звука, но очень эмоционально. Юри рассмеялась, прикрывая рот рукой.       Чанбин поднял обе руки и показал козу, такую серьёзную, будто это был самый важный жест в его жизни. Минхо стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и о чём-то негромко говорил с Чаном. Юри краем глаза заметила, как Чан кивнул, не отводя взгляда от неё. И что-то в его лице изменилось — стало мягче, что ли. Фотографы снимали всю эту большую миниатюру.       — Отлично! Последний кадр, Юри, просто смотрите в объектив и улыбайтесь! — крикнул фотограф.       Она послушно улыбнулась и поймала в видоискателе отражение Чана — он всё ещё смотрел на неё, чуть улыбаясь уголками губ. Кадр вышел идеальным, и фотограф решил, что следующий сет будет «неформальным».       — Представьте, что вы с Ёнбоком просто отдыхаете, болтаете, пьете коктейли. Максимально естественно.       «Естественно» в мире постановочных фото означало ровно противоположное.       Им поставили маленький столик у окна с видом на закат, усадили Юри и Феликса напротив друг друга и принесли два чудовищных молочных коктейля с шапкой взбитых сливок, посыпанных крошкой печенья, с вафельными трубочками, торчащими из трубочек, и с карамельным сиропом, стекающим по стенкам высоких стаканов.       — О боже, — выдохнула Юри, глядя на это сахарное безумие. — Это вообще законно?       Феликс рассмеялся, его глаза радостно блеснули.       — Я выпью всё. И не пожалею.       Он взял свой стакан обеими руками и с пафосом отсалютовал ей.       — За искусство.       — За искусство, — эхом отозвалась Юри, прикладываясь к трубочке.       Коктейль оказался приторно-сладким, на грани «я сейчас умру от диабета». Но Феликс пил с таким энтузиазмом, что невозможно было не улыбаться. Они чокались, хохотали над его дурацкими шутками про брауни, и фотограф щёлкал без остановки, ловя каждую искреннюю эмоцию.       — Ещё один, — объявил он, когда их стаканы опустели.       — Что?! — хором спросили они.       — У нас есть ещё несколько идей.       Им принесли вторые коктейли — такие же сахарные бомбы. Юри к этому моменту уже чувствовала, как сладкое ударяет в голову, смешиваясь с остатками вчерашнего шампанского. Феликс, кажется, был в восторге. Он рассказал ей все анекдоты, которые знал, а потом начал придумывать новые на ходу. Юри смеялась до слёз, до боли в животе, и наконец-то перестала думать о том, как вчера висела над пропастью.       Когда съёмка закончилась, она почувствовала, что ей нужно срочно в уборную       — Я сейчас, — кивнула она Чану, который уже собирал вещи. — Мне сказали, женский в другом крыле. Я быстро.       Она вышла из студии и побрела по длинному коридору, стуча каблуками по плитке. В другом крыле действительно оказалась табличка «WC». Юри зашла, быстро привела себя в порядок, посмотрела в зеркало — под глазами залегли тени, но в целом она выглядела прилично.       — Что ж, день почти прошел, мы почти закончили, — сказала она своему отражению и подмигнула.       И в этот момент погас свет.       Всё здание погрузилось в абсолютную, непроглядную темноту. Даже аварийные лампы не горели. Юри замерла на пороге туалета, судорожно вцепившись в дверную ручку.       Тишина, такая давящая и густая, что аж мурашки побежали по коже. Она была одна. Но казалось, будто нет. Сердце пропустило удар, потом забилось неимоверно быстро где-то в горле.       — Ничего страшного, — сказала она в пустоту. Голос был чужим, будто ей и не принадлежал. — Просто отключение. Сейчас включат.       Но темнота не уходила. Она обволакивала, давила, заползала под кожу. В такой атмосфере стали вылезать из памяти старые детские страшилки.       А потом Юри вспомнила про зеркало.Она стояла к нему спиной — там, за её плечом, в полной темноте висело оно перед раковинами, на всю огромную комнату. Она не видела его, но знала, что оно там. И страшно было от мысли, что оно такое большое, что занимает всю стену. Что в какой бы точке Юри не встала, её тело всё равно будет в отражении. И в темноте, когда света нет, отражения ведут себя странно. Ей вдруг стало жутко поворачиваться, а ледяные мурашки поползли по спине, волосы встали дыбом. Потому что если она сейчас посмотрит — вдруг увидит там что-то ещё? Не себя. Кого-то за своей спиной. Вдруг на неё будет смотреть что-то или кто-то, кого быть не должно?       Ерунда. Детские страхи. Но от этого знания не становилось легче, не исчезали мурашки, и на спине оставалось чувство, что кто-то смотрит.       Она очень медленно повернула голову. Краем глаза, через плечо, туда, где должно было быть зеркало. Это действие стоило ей больших усилий, настолько же, как тяжело ребенку ночью заглянуть под собственную кровать, чтобы проверить, нет ли там монстров.       В зеркале, кроме ее отражения, было пусто.       Но пустота в темноте — это не пустота. Это место, где может быть что угодно. Где прямо сейчас, пока она не смотрит, что-то может появиться. Краем глаза, на периферии, она может заметить какое-нибудь мимолётное движение, ту же падающую пылинку, и всё, паника обеспечена.       Юри резко отвернулась, с силой сжимая ручку двери.       — Это просто зеркало, — сказала она громче, пытаясь убедить собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. — Там ничего нет. Я ничего там не видела, потому что там ничего нет.       Но воображение уже рисовало картинки. Те самые, из детства, когда взрослые рассказывают страшилки про отражения в темноте, про то, что нельзя смотреться в зеркало ночью, а то увидишь то, что не нужно. Про кровавую Мэри, которая может прийти, даже если её не вызывали. Про Мару, что может в подобной темноте прицепиться и следовать по твоим кошмарам. Про то, что зеркало во многих историях считалось порталом к чему-нибудь потустороннему, особенно в темное время.       Она зажмурилась на секунду, потом рывком открыла дверь и шагнула в коридор.       Но страх не остался позади.       Прямо напротив, на противоположной стене, висело ещё одно зеркало. Словно созданное, чтобы девушки, выходя, увидели своё лицо и на всякий случай могли ещё раз поправить макияж. Но открыв дверь, Юри теперь смотрела прямиком на своё лицо. Ей вспоминались все многочисленные кошмары, как девушка ходила по коридорам, а её собственные отражения в зеркалах могли повернуть голову навстречу, или отобразить, будто по коридорам ещё кто-то пробежал.       Сердце упало в пятки, и Юри даже на несколько секунд перестала дышать, впиваясь взглядом в собственные глаза в полутьме. Она не смела даже сделать вдох, мимолетно выискивая, не происходит ли чего-то позади её лица, где-то за спиной. Но с каждой секундой сердце начинало биться всё сильнее, что, казалось, запульсировала не только шея, но и уши, и виски. Ей казалось, что сейчас, прямо сейчас, за её плечом появится тень. Или отражение сделает что-то не то — моргнёт, когда она не моргает, или улыбнётся, когда она не улыбается.       Когда оцепенение спало, Юри зажмурилась, тут же прошмыгивая в длинный коридор.       — Ты взрослая девушка, — прошептала она, и в её голосе дрожала маленькая уверенность, такая маленькая, что ей самой было сложно убедить себя, что мозг не подводит.       Пальцы сами набрали номер Чана. Сердце исходилось на «оно», и срочно было нужно услышать ещё чей-то голос. Длинные гудки были сродни пытки, Юри тихо перемещалась вдоль стены гораздо быстрее каждого гудка. Она шла по коридору, освещая путь телефоном, и чувствовала, как зеркало на стене провожает её взглядом. Или ей только казалось.       Но какая разница, когда сердце готово выпрыгнуть из груди?       — Юри? — его голос прозвучал встревоженно, даже на расстоянии.       — Свет отключили, — сказала она ровно, насколько могла. Лихорадочно мозг тут же придумал причину для звонка. — Я вышла из туалета и теперь не пойму, где выход. Кажется, заблудилась.       Она не стала признаваться, что сейчас сердце получило порцию адреналина мощнее вчерашнего, придумывая новую проблему. Нет, в направлении-то она шла верном, но в теории, в темных коридорах заблудиться можно было на раз-два, особенно, когда ты в этом месте всего второй раз в жизни.       Чан помолчал секунду, словно взвешивая произнесенные ею слова. Будто на той ночной встрече на их кухне в первые сутки сожительства он ещё не догадался, почему именно Юри шла по стеночке и слишком сильно дернулась от проезжающей машины.       — Ты в каком крыле?       — В том, где женский туалет.       — Понял. Стой на месте, я сейчас.       Она не стала возражать, лишь выдохнула и прислонилась спиной к стене, выставив телефон перед собой.       — Хорошо, — тихо сказала она. — Жду.       Она не хотела признаваться даже себе, как ей нужно было услышать его голос. Как легче стало от того, что он идёт. Но это осталось только между ней и темнотой.       Чан вывел её к главному холлу, где уже собрались ребята и съёмочная группа. Кто-то включил фонарики на телефонах, и в этом неровном свете люди выглядели чужими, почти незнакомыми.       — Свет починят к утру, — сказал кто-то из администраторов, когда они подошли. — Но на сегодня съёмку сворачиваем. Завтра доснимете.       — У нас по плану ещё одна локация, — напомнила Юри, сверившись с графиком в телефоне. — Наша квартира. Осталось всего несколько кадров.       Администратор замялся, переглянулся с коллегой.       — Ну, если вы не против...       — Не против, — ответил Чан за них обоих. — Всё равно ехать туда.       Юри кивнула, пряча телефон в карман. Если взялись за дело, лучше его добить до логического конца и забыть.

***

      В холле их квартиры было тесно от людей. Менеджеры стояли у стен, молчаливые, внимательные, как режиссёры невидимого театра. Они не вмешивались, но от мысли, чего именно они станут свидетелями, становилось неуютно. Только наблюдали и изредка обменивались короткими фразами по рации с кем-то внизу.       Фотограф был на улице. На пять этажей вниз, сидел в кустах с длиннофокусным объективом, нацеленным на их панорамное окно.       — Последний кадр, — напомнил один из менеджеров. — Сливы для соцсетей. Вы делаете вид, что не знаете о камере.       Юри сидела на подоконнике, неловко болтая ногами и смотря именно на них, никуда больше. Тёплый приглушенный свет из комнаты делал её силуэт мягким, почти невесомым. На ней снова был шёлковый халат — золотистый, с журавлями, тот самый, из-под которого вчера выглядывало слишком много. Сегодня под ним было черное бельё, верхнюю одежду заставили снять для правдоподобности.       Чан стоял перед ней, между её ног, как требовала постановка. Ему очень хотелось положить ладони на девичьи колени, потому что в этом покачивании ногами он видел лишь напряжение Юри, и заражался им сам.       — Начинайте, — тихо сказал менеджер.       Он склонился к ней. Она приподняла подбородок. Их лица сблизились — почти вплотную, но губы не касались. Чан замер в миллиметре от её губ, и Юри чувствовала его дыхание на своей коже. Шепот по рации позади — и пара пыталась подобрать более правдоподобный кадр, Чан даже для пущей убедительности рукой опёрся на стекло.       Но все было словно зря. Фотографии получались скучными, заурядными и совершенно не передавали ни капли химии. Даже расстояние в пять этажей не спасало их, и эту фальшивость можно было прочувствовать даже ребенку.       Фальшиво. Всё это было фальшиво, как бы ни меняли кадры.       — Не то, — раздался голос менеджера. — Не выглядит естественно. Ещё раз.       Они попробовали снова. Он обхватил её лицо ладонями, она положила руки ему на плечи. Ещё ближе. Но что-то было всё равно не так. Слишком много контроля. Слишком много напряжения. Слишком мало динамики. Слишком мало… правды.       — Слушайте, — вмешался другой менеджер, что был помоложе. — Вы же уже целовались на камеру на церемонии. Давайте просто повторите это, Юри ещё кое-как, а вот у Криса играть в это совсем не получается. А он в кадре больше. Фотограф снимет, мы получим годные фотки, и все разойдутся.       Юри хотела возразить, возмущённо вскинув брови, но её взгляд тут же метнулся к Чану, становясь более растерянным. А он уже смотрел на неё. В его глазах не было вопроса, будто он за одно мгновение всё для себя решил.       Он поцеловал её первым. Сначала это было вежливо, в едва чувствующееся касание, будто мужчина слишком давно не практиковался в подобном и теперь трусил. Но вскоре произошло ровно то же самое, что было с ним на сцене — ощущение этих мягких, податливых девичьих губ на своих, её мягкая талия в его руках, прикрытые трепещущие ресницы — и он снова потерял голову.       Поцелуй стал жадным, глубоким, требовательным, настолько, что Юри оказалась прижата спиной к стеклу, не успевая реагировать на его поцелуи. Его язык скользнул между её губ, и Юри выдохнула ему в рот — растерянно, а потом ответила.       Она запустила пальцы в его короткие, колючие у корней волосы и потянула на себя, заставляя наклониться ниже. Чан тихо, почти неслышно простонал и прижал её к окну сильнее, так, что стекло глухо стукнуло.       Его руки больше не были вежливыми. Они скользили по её спине, по пояснице, сжимали ягодицы через тонкий шёлк, притягивая ближе, ещё ближе, хотя ближе уже некуда. Юри выгнулась ему навстречу, чувствуя, как его напряжённое тело прижимается к ней везде, где только возможно. И как у самой вся ответная реакция на поцелуй собирается не у губ, а внизу живота со сладко-больным тянущим желанием.       Она забыла, где они. Забыла про камеру внизу. Забыла про менеджеров, которые, наверное, всё ещё стояли в холле и смотрели. Весь разум заволокло странной дымкой, образуя тонельное зрение, где был только Чан. Где были только его сильные руки, сжимающие её ягодицы через халат. Где было только его дыхание, такое горячее, что опаляло и плавило кожу.       Чан оторвался от её губ и скользнул ниже — к шее, к ключицам, туда, где бился пульс под тонкой кожей. Юри, даже не контролируя свои действия, тут же с готовностью откинула голову, ударившись затылком о стекло, и закусила губу, чтобы не застонать.       Халат съехал с плеча. Чёрная бретелька лифа открылась и взгляду Чана, и камере с улицы — тонкая, почти невесомая, она смотрелась так вызывающе на её гладкой коже, что Крис замер на секунду, рассматривая и тщетно борясь с желанием поцеловать оголённое плечо, поддеть эту лямку зубами.       И он это сделал, съезжая мазаными поцелуями с её шеи к границе кружева и тела.       Юри выгнулась дугой, вцепившись ему в плечи, почувствовав вместо горячих губ прохладные зубы, что пробовали на крепость девичье белье, и в этот момент фотограф внизу, полностью удовлетворив свою надобность в подобных фото, забурчал что-то в рацию.       — Стоп! — голос менеджера прозвучал как пощёчина. — Снято. Отцепляйтесь.       Чан отдёрнулся первым, будто его ударило током. Шаг назад, ещё один — и он уже стоял в полуметре от неё, уставившись в пол и пытаясь отдышаться.       Юри же спрыгнула с подоконника, запахивая халат потуже дрожащими пальцами.       В холле было тихо. Менеджеры смотрели в свои планшеты, делая вид, что ничего не произошло, и они оценивают кадры. На миг её любопытство попыталось взять верх — девушке очень было интересно посмотреть, что получилось, но её резко осадили, пообещав прислать готовые после ретуши снимки через неделю.       Юри тоже дышала часто, открыто, не в силах взять себя в руки, и хотя бы для виду пыталась спихнуть всё это на стресс и любопытство. Но как яркое напоминание, внизу живота всё приятно ныло — навязчиво, настойчиво, напоминая о том, как его руки сжимали её ягодицы. Она зажмурилась на секунду, приказывая себе успокоиться.       Чан стоял вполоборота, засунув руки в карманы штанов, так, чтобы скрыть то, что не должно быть видно, но определённо точно восстало после такого поцелуя. Он смотрел куда угодно, только не на неё. На окно, на пол, на свои кроссовки. На его скулах ходили желваки — он сжимал челюсть, подавляя то, что некуда было деть.       — Хорошие кадры, — сказал кто-то из менеджеров в трубку фотографу. — Да, можно сворачиваться.       Юри провела ладонью по лицу, убирая выбившиеся пряди. Пальцы всё ещё дрожали.       — Я в душ, — бросила она в пространство и сделала шаг к коридору, где были спальни.       — Юри-сс... — окликнул её один из менеджеров — женщина, которая стояла и рассматривала получившиеся кадры со всего съёмочного дня. — Вы сегодня прекрасно выглядели. Особенно интересно, какие у вас большие глаза, это импонирует на многих кадрах.       Юри остановилась, не поворачиваясь.       — Спасибо, — голос прозвучал хрипло, и она прокашлялась. — Я наполовину китаянка, глаза от папы.       Женщина понимающе кивнула, и на этом разговор иссяк. Юри ушла в спальню, не оглядываясь.

End of flashback

      В её собственной квартире было тихо. Не той напряжённой тишиной, которая повисла после съёмки, а мёртвой. Пыльной. Как будто воздух здесь давно не двигался, и сама Юри стала частью этой неподвижности.       Она сидела на полу в гостиной, прижимая колени к груди. Рядом — всё та же картонная коробка, которую она так и не разобрала до конца. Красное платье выглядывало из-под клапана — напоминание о том, какой была её жизнь ещё месяц назад.       Телефон валялся рядом. Экран горел уведомлениями. #CancelYuri #Истеричка #Ссора #ДовелаЧана       Она прочитала эти хэштеги уже сто раз. Пальцы замёрзли, но она продолжала скролить, вчитываясь в каждое слово.       «У неё даже нет таланта, просто спала с нужными людьми»       «Бан Чан заслуживает лучшего»       «Пусть катится обратно в Китай, откуда приехала»       Юри закусила губу и отложила телефон. Она провела ладонью по лицу, чувствуя, как под глазами залегли тени. Девушка не спала нормально уже несколько дней. Не ела. Не выходила. Зачем? Чтобы папарацци сделали новое фото её «опухшей и жалкой»?       А Чан молчал. Ни звонка. Ни сообщения. Ничего.       Он знал, где она живёт. Они когда-то вывозили отсюда её вещи в пентхаус. Он мог прийти. Мог позвонить. Мог хотя бы прислать сообщение с дурацким смайликом.       Но он не сделал ничего.       Сначала она ждала. Думала, он придёт. Объяснит. Скажет, что это всё ошибка, что они что-нибудь придумают, что он не позволит ей утонуть.       Но время шло, а дверь не открывалась. А потом наступила пустота.       Такая, когда уже всё равно. Когда не больно, потому что боль кончилась. Осталась только тянущая тоска в груди и понимание: её карьера руинирована. Роли отменены. Контракты расторгнуты. Друзья из индустрии, которые вчера улыбались, сегодня не отвечают на сообщения.       Юри медленно поднялась с пола, подошла к окну и посмотрела на город, который ещё месяц назад принадлежал ей. В голову пришла странная мысль — а что, если эти люди в интернете действительно в чем-то правы? Что, если все дороги здесь для Юри теперь закрыты на ближайшие пару лет, и ей действительно лучше... Улететь в Китай и попробовать там всё сначала?       — Чёрт с вами, — сказала она тихо. — Чёрт с тобой, Крис.       Она достала телефон и набрала номер отца.       — Папа? — её голос дрогнул, но только на секунду. — Я приеду. Можно?       Отец не спрашивал, да и у них с дочерью были не самые теплые отношения. Часто бывало так, что по работе путешествуя, она могла остановиться у него на пару дней, они пили кофе и болтали. А потом она уезжала, и снова создавалась пропасть на несколько месяцев, где никто друг другу не звонил и не был нужен. А потому отец ответил лаконично, даже несколько безучастно.       — Да, скажу постелить твою комнату.       Юри сбросила звонок и посмотрела на дверь. Раз через неё никто не пришёл, значит, время выйти ей самой.