Часть 1. Дом без хозяина.Глава 1. Обычное утро в аду

Глава 1. Обычное утро в аду

Эшфорд-Холл, графство Кент Понедельник, 13 апреля 1885 года Рассвет над поместьем Эшфорд был обманчиво прекрасен. Первые лучи солнца золотили древние башенки особняка, превращая росу на идеально подстриженных газонах в россыпь бриллиантов. Вековые дубы шелестели молодой листвой, а в розарии, разбитом покойной виконтессой, распускались первые бутоны. Снаружи всё выглядело так, словно время остановилось в том счастливом мгновении, когда эти стены ещё хранили семейное тепло и размеренное благополучие старинного аристократического рода. Садовники и работники поместья по-прежнему исправно ухаживали за парком и землями, подчиняясь управляющему. Но стоило переступить порог парадного входа, как иллюзия рассыпалась в прах. Мистер Томпсон, дворецкий, служивший семье Эшфорд тридцать пять лет — ещё при деде нынешнего виконта — стоял в мраморном холле и чувствовал, как привычная головная боль сжимает виски стальными тисками. В его руках дрожала серебряная карманная цепочка — он машинально теребил её, что было совершенно недопустимо для слуги его ранга и опыта. Но последние пять лет вытравили из него большую часть того невозмутимого достоинства, которым он так гордился. Высокий, сухощавый, с седыми волосами и осанкой гвардейца, мистер Томпсон всё ещё носил свой безупречный чёрный мундир с достоинством. Но лицо его, изрезанное морщинами, выражало такую усталость и отчаяние, каких не должно быть у человека его положения. Глаза, когда-то стальные и властные, теперь казались потухшими. Часы в холле отбили половину шестого утра. — Джеймс! — резко окликнул он молодого лакея, дремавшего на стуле у двери. — Немедленно проснись! Какого чёрта ты спишь на посту? Парень вскочил, виновато озираясь. — Простите, мистер Томпсон, я... просто задремал на минутку... — Ты должен был следить за входом! Мастер Александр ещё не вернулся? — Нет, сэр. Я не видел... Дворецкий выругался сквозь зубы — действие настолько из ряда вон выходящее, что лакей испуганно попятился. За тридцать пять лет службы мистер Томпсон не позволил себе подобного ни разу. — Третья ночь за неделю, — пробормотал старик, потирая переносицу. — Третья ночь этот мальчишка шляется Бог знает где, а мне придётся отчитываться... Он осёкся. Отчитываться было не перед кем. Хозяина не было пять лет. Нет, формально отчитываться было перед кем. Хозяйственными делами поместья заведовал управляющий, финансовыми — семейный поверенный в Лондоне, а опекуном мальчиков после смерти виконтессы считался двоюродный брат их отца, сэр Генри Эшфорд. Но сэр Генри жил в Сассексе, приезжал редко и неизменно принимал детские несчастья за обычные шалости. После его смерти, случившейся полтора года назад, нового опекуна так и не назначили: поверенные перекладывали ответственность друг на друга, а виконт оставался далеко за морем. В итоге каждый взрослый отвечал за какую-то часть жизни Эшфордов — за счета, землю, еду, одежду или уроки, — но за пятерых мальчиков целиком не отвечал никто. Внезапно где-то наверху раздался оглушительный грохот, за которым последовал детский вопль ярости и звон разбившегося стекла. — Христос Всемогущий, — выдохнул Томпсон, закрывая глаза. — Двойняшки проснулись.

***

На втором этаже, в детской комнате, царил апокалипсис в миниатюре. Томас и Уильям Эшфорд, пять лет от роду, близнецы, которые никогда не видели своего отца и совсем не знали матери (её не стало в день их рождения), дрались с яростью маленьких дикарей. Томас, старший на десять минут, коренастый, с круглым лицом и всклокоченными светло-каштановыми кудрями, вцепился зубами в плечо брата. Уильям, более худой и пугливый, заливался пронзительным воем, отчаянно пытаясь оторвать от себя брата. Ночные рубашки обоих были порваны, волосы торчали во все стороны, а на полу валялись обломки фарфоровой вазы — той самой, что стояла на комоде ещё при покойной виконтессе. — Моё! Моё! — рычал Томас, не разжимая челюстей. — Отпусти! Больно! — рыдал Уильям, царапая брата. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась молодая горничная Молли — девятнадцатилетняя, с круглым испуганным личиком и копной рыжих волос, выбивающихся из-под чепца. — Мастер Томас! Мастер Уильям! Немедленно прекратите! — закричала она, бросаясь разнимать мальчишек. Томас наконец разжал челюсти, но тут же с диким воплем бросился на горничную, молотя её маленькими кулачками по ногам. Уильям, рыдая и сопливя, уткнулся лицом в подушку. — Злая! Плохая! Не мешай! — орал Томас, пиная Молли ногами. Девушка попыталась схватить мальчика, но он извернулся с ловкостью ужа и укусил её за руку. Молли вскрикнула от боли, и слёзы брызнули из её глаз. — Маленький дьяволёнок! — ахнула она, глядя на кровоточащий след зубов на запястье. — Миссис Холланд! Миссис Холланд! Но экономка, как оказалось, уже спешила по коридору, привлечённая грохотом. Миссис Холланд, полная пятидесятипятилетняя женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и лицом, которое когда-то, возможно, было добрым, влетела в комнату, тяжело дыша. — Что здесь происходит?! — гаркнула она с такой яростью, что даже Томас на мгновение замер. — Они опять дерутся, мэм, — всхлипнула Молли, прижимая руку к фартуку. — И мастер Томас меня укусил! Миссис Холланд окинула комнату взглядом — разбитая ваза, порванное постельное бельё, мокрая простыня на кровати Уильяма (Уильям так и не научился проситься на горшок по ночам), кровь на руке горничной — и почувствовала, как последние остатки её терпения испаряются. — Томас Эшфорд! — рявкнула она, хватая мальчика за худенькое плечо. — Немедленно в угол! И если ты укусишь меня — я отшлёпаю тебя так, что неделю сидеть не сможешь! Угроза подействовала. Томас, скривив личико, поплёлся в угол, но по дороге успел опрокинуть ночной горшок. — Господи Боже мой, — простонала экономка, закрывая лицо руками. — Господи, за что мне это... Молли, всхлипывая, начала убирать осколки.

***

В это же самое время, этажом ниже, мистер Грейсон, гувернёр, нанятый всего месяц назад (он был четвёртым за последние полтора года), собирал свои немногочисленные пожитки. Гувернёр был мужчиной средних лет, сорока пяти, с аккуратной бородкой и очками на носу. Выпускник Кембриджа, он считал себя человеком терпеливым и опытным. За двадцать лет педагогической практики он воспитывал сыновей графов, маркизов и даже одного герцога. Но ничто не подготовило его к юным Эшфордам. Вчерашний день стал последней каплей. Он всё ещё чувствовал липкую влагу чернил, пропитавших его лучший пиджак (девятилетний мастер Джордж швырнул в него чернильницу), и предательское урчание в животе (двенадцатилетний мастер Чарльз подсыпал в его послеобеденный чай сильнодействующее слабительное). — Довольно, — бормотал он, запихивая в чемодан книги. — С меня хватит. Пусть кто-нибудь другой пытается обуздать этих дикарей. Я — всё. Я сдаюсь. Постучали в дверь. — Мистер Грейсон? — послышался усталый голос мистера Томпсона. — Могу я войти? — Входите, — буркнул учитель. Дворецкий вошёл, и один взгляд на чемодан сказал ему всё. — Вы уходите, — констатировал он безо всякого удивления. — Да. Немедленно. Сегодня же утром. — Мистер Грейсон повернулся к нему, и в глазах его пылала праведная ярость. — Мистер Томпсон, я уважаю вас. Я вижу, что вы пытаетесь удержать этот дом от окончательного разрушения. Но эти мальчишки... это не дети. Это маленькие дьяволята! Старший — пьяница и картёжник в четырнадцать лет! Другой — патологический лжец и манипулятор! Джордж — уличный хулиган и вор! А близнецы... Боже правый, близнецы просто дикие! — Я знаю, — тихо сказал Томпсон, и в голосе его прозвучала такая тоска, что учитель невольно смягчился. — Я получил письма от троих моих предшественников, — продолжал мистер Грейсон, застёгивая чемодан. — Все они предупреждали. Но я не поверил. Я думал, что справлюсь. Что найду к ним подход. — Он горько усмехнулся. — Я ошибался. — Их отец возвращается, — внезапно сказал дворецкий. Учитель замер. — Что? — Вчера пришло письмо. Виконт Эшфорд возвращается из Судана. Послезавтра он будет здесь. Мистер Грейсон медленно опустился на край кровати. — Господи помилуй, — выдохнул он. — Он даже не представляет, что его ждёт. — Полагаю, что нет, — согласился Томпсон. — Вы хотите, чтобы я остался? До его приезда? Дворецкий посмотрел на него с надеждой. — Я знаю, что не имею права просить, но... — Нет, — резко перебил его учитель, вскакивая. — Нет. Мне жаль, мистер Томпсон. Мне искренне жаль. Но я больше не могу. Ни дня. Пусть виконт сам увидит, до чего дошёл его дом. И он, схватив чемодан, решительно направился к двери. Томпсон не остановил его.

***

На кухне миссис Паркер, полная пятидесятилетняя кухарка с добрым, но измученным лицом, яростно месила тесто. — Это невыносимо! — бормотала она, с силой шлёпая комком о стол. — Совершенно невыносимо! Вчера украли целый пирог! Целый! Я для обеда готовила! А сегодня утром захожу — половина бекона исчезла! Масло, яйца — всё растаскивают как крысы! — Это мастер Джордж, — вздохнула помощница кухарки, тощая девушка лет шестнадцати. — Я видела вчера, как он через окно в кладовую лазил. — Девятилетний мальчик! — взвыла кухарка. — Девять лет! И ворует как матёрый карманник! А что делать мне? Жаловаться некому! Мистер Томпсон пытается, конечно, но что толку? Мальчишки его совсем не слушаются! — Говорят, хозяин возвращается, — робко подала голос помощница. Миссис Паркер остановилась, вытирая руки о фартук. — Возвращается? Виконт? — В её голосе мелькнула надежда. — Когда? — Послезавтра. Кухарка опустилась на табурет. — Господи, да поможет ему Бог, — пробормотала она. — Бедный человек. Уехал от беременной жены и трех славных мальчиков, а вернётся... к этому. Она обвела рукой кухню — разбитую посуду, которую так и не успели убрать, пятна на стенах, общий беспорядок, который уже невозможно было победить. — Я подаю в отставку, — вдруг сказала она. — После того, как он приедет, я ухожу. Пусть новая кухарка пытается кормить этих чертенят.

***

Половина седьмого утра. Парадная дверь распахнулась, и в неё, шатаясь, вошёл Александр Эшфорд. Достопочтенный Александр Эшфорд, наследник виконтства, старший сын, гордость и надежда рода. Четырнадцатилетний мальчик выглядел ужасно. Высокий для своего возраста 170 см — он был одет в дорогой, но безнадёжно помятый костюм. Рубашка расстёгнута, галстук болтается на шее, волосы — тёмные, волнистые, нестриженые — падают на лицо. Красивое, аристократическое лицо было бледным, с нездоровым румянцем на щеках, глаза покраснели и мутны. От него несло табаком и дешёвым джином. Он шатнулся, оперся о косяк и увидел мистера Томпсона. — А, — произнёс он с кривой усмешкой, и голос его, обычно низкий и приятный, хрипел. — Верный страж всё ещё на посту. Доброе утро, Томпсон. Или это уже вечер? Дворецкий смотрел на него, и сердце его сжималось от боли. Он помнил этого мальчика младенцем. Помнил, каким умным и весёлым ребёнком тот рос. Помнил, как девятилетний Александр плакал, провожая отца на войну, и как десятилетний, узнав о смерти матери, замкнулся в себе и начал медленно, неотвратимо скатываться в пропасть. — Мастер Александр, — сказал он тихо, с укором. — Вы опять... — Пьян? — перебил мальчик, пошатываясь к лестнице. — Абсолютно. И знаешь что, старина? Мне плевать. Мне плевать на всё. Он споткнулся о ступеньку, выругался, но устоял. — Мастер Александр, ваш отец... — У меня нет отца, — отрезал Александр, и в голосе его зазвучала такая ярость, такая боль, что Томпсон невольно отступил. — У меня был отец. Пять лет назад. Потом он уехал и бросил нас. Бросил с беременной матерью! И где он был, когда она умерла? Когда родились двойняшки? Где он был все эти годы?! Голос его сорвался, и мальчик зажмурился, борясь с внезапными слезами. — Он не знал, — тихо сказал дворецкий. — Письмо о смерти госпожи дошло до него только через четыре месяца. И он не мог вернуться — был в осаде, в Хартуме... — Не начинайте опять рассказывать о службе, приказах и долге. Я всё это слышал. И мне на это плевать, — процедил Александр, открывая глаза. В карих глазах, унаследованных от матери, плескалась ненависть. — Я справлялся сам. Я был главой этой семьи пять лет. И отлично обходился без него. — Но я должен сообщить вам… — Позже. Он развернулся и, спотыкаясь, поплёлся наверх. Томпсон смотрел ему вслед, и на старых глазах выступили слёзы. Он не пошёл следом. В таком состоянии Александр едва ли понял бы новость, а дворецкий не хотел сообщать о возвращении виконта в спину пьяному мальчику. Он решил дождаться вечера, когда тот проспится. — Господи, — прошептал он. — Помоги нам всем.

***

Полвосьмого. В малой столовой, где когда-то семья Эшфорд собиралась на завтрак, царил относительный порядок. Относительный — потому что из пяти мальчиков к столу явились только двое. Чарльз Эшфорд, двенадцать лет, сидел за столом с видом ангела. Худощавый, с ангельским лицом и светлыми, почти белокурыми волосами, аккуратно причёсанными, он был одет безукоризненно. Белая рубашка, жилет, аккуратный галстук-бабочка. Руки сложены на коленях, спина прямая, лицо выражает вежливый интерес. Если бы не глаза. Ярко-голубые, холодные глаза, в которых плескалось что-то нечеловеческое. Рассчитывающее. Хищное. Он разговаривал с Молли, которая накрывала на стол, и голос его был мягким, почти ласковым: — Доброе утро, Молли. Как ваша рука? Я слышал, мой братец укусил вас. Это ужасно. Вы должны быть осторожнее с близнецами — они совсем дикие. — Пауза, потом чуть тише: — Кстати, я вчера вечером видел, как вы разговаривали с Джоном на конюшне. Довольно долго разговаривали. Почти час. Молли побледнела и выронила ложку. — Я... мы просто... он помогал мне... — Конечно-конечно, — улыбнулся Чарльз, и улыбка эта была совершенно очаровательной и абсолютно фальшивой. — Я никому не скажу. Это наш маленький секрет. Но... — он задумчиво постучал пальцем по столу, — вы же понимаете, что миссис Холланд очень строга в таких вопросах? Если бы она узнала, что горничная встречается с конюхом... Вас бы уволили без рекомендаций. А найти место без рекомендаций так трудно... — Мастер Чарльз, пожалуйста... — прошептала девушка, и слёзы блеснули в её глазах. — Не волнуйтесь, — мягко сказал мальчик. — Я ничего не скажу. Если вы, конечно, будете помогать мне. Совсем чуть-чуть. Например, завтра мистер Грейсон задаст нам сочинение. Было бы ужасно, если бы кто-то случайно пролил на его бумаги чай, правда? И задание пришлось бы перенести... Молли смотрела на него с ужасом, и в этот момент она видела не двенадцатилетнего мальчика, а что-то древнее и злое в обличье ребёнка. — Я... я подумаю, — пробормотала она и выбежала из комнаты. Чарльз удовлетворённо улыбнулся и принялся за кашу. В дверях столовой появился мистер Томпсон. — Мастер Чарльз, доброе утро. Где остальные? — Доброе утро, мистер Томпсон, — вежливо отозвался мальчик. — Александр, полагаю, спит — он вчера поздно вернулся, я слышал. Джордж, как обычно, пропал — не видел его со вчерашнего обеда. А близнецы, кажется, опять подрались — слышал шум наверху. Всё сказано мягко, с лёгкой улыбкой, с показной обеспокоенностью. Идеальный мальчик. Идеальный сын. Дворецкий смотрел на него и чувствовал холодок между лопаток. Из всех пяти братьев именно Чарльз пугал его больше всего. — Ваш отец возвращается, — сказал он, внимательно наблюдая за лицом мальчика. — В среду. Чарльз замер лишь на мгновение. — Отец? Какое счастье. Я всегда знал, что он однажды вернётся. — Надеюсь, вы действительно так думаете. — Разумеется, мистер Томпсон. А почему я должен думать иначе? Дворецкий не ответил. — Приятного аппетита, мастер Чарльз.

***

Девять утра. Мистер Томпсон стоял в кабинете виконта, которым в отсутствие хозяина почти не пользовались, и перечитывал письмо. "Мой дорогой Томпсон, Пишу вслед за вчерашней телеграммой. Я наконец оставляю службу и возвращаюсь домой. Во вторник буду в Лондоне, где намерен встретиться с Уитмором и ознакомиться с делами семьи. В среду прибуду дневным поездом в Мейдстон. Прошу прислать экипаж к станции; в Эшфорд-Холле я рассчитываю быть вскоре после полудня. Я знаю, что прошло пять лет. Слишком много. После смерти Элизабет я дважды просил об отпуске и один раз о переводе, но войска готовили к отправке в Египет, и мои прошения отклонили. Позднее у меня появилась возможность подать в отставку, однако я остался с полком. В то время я называл это долгом. Теперь вынужден признать, что служба позволяла мне не возвращаться в дом, где больше не было моей жены. Это был мой выбор, и ответственность за него лежит на мне. Письма с известиями о мальчиках были редкими и противоречивыми. Покойный сэр Генри уверял, что всё находится под контролем. Уитмор писал главным образом о расходах и доходах. Ваше последнее письмо, переданное через полковника Уэстона, дошло до меня месяц назад. Из него я понял, что от меня скрывали слишком многое. Как Александр? В вашем письме сказано, что он связался с дурной компанией. Что произошло с его учёбой? Почему прежний наставник ушёл? Вы упомянули побеги Джорджа и трудности с близнецами, но письмо было повреждено, и часть строк невозможно прочесть. О Чарльзе вы написали лишь, что он «требует особого внимания». Я хочу узнать всё без смягчений. Подготовьте дом к моему возвращению, но не пытайтесь создавать видимость благополучия. Я должен увидеть правду. Ваш, Эдвард Эшфорд" Дворецкий медленно сложил письмо и посмотрел в окно. Значит, письмо всё-таки дошло. Хозяин возвращался не совсем вслепую — и всё же сухие строки не могли передать того, чем стал этот дом. Где-то наверху снова раздался грохот и детский визг. Потом яростный крик миссис Холланд. Потом лай — должно быть, Джордж опять притащил бродячую собаку. Томпсон закрыл лицо руками. — Господи, — прошептал он. — Пошли этому человеку силы. Потому что ему понадобится чудо, чтобы спасти этих детей. И спасти их от самих себя.

***

Полдень. Джордж Эшфорд стоял на Грейт-Маркет-стрит в соседнем городке и выбирал цель. Девятилетний мальчик выглядел как типичный уличный оборвыш. Одежда грязная, порванная, слишком большая — донашивал за старшими братьями. Темно-рыжие волосы всклокочены и не стрижены месяцами. Лицо круглое, перепачканное сажей. Зелёные глаза бегают, высматривая добычу. На коленях — свежие ссадины. На руках — синяки от вчерашней драки у речных складов. Один молочный зуб выбит (драка месяц назад, так и не вырос новый). Он затерялся в толпе рыночной площади, и никто не обращал на него внимания. Так было всегда. Он был невидимкой, тенью, призраком. Его взгляд остановился на толстом джентльмене у лавки с тканями. Кошелёк торчал из заднего кармана — почти приглашение. Джордж скользнул ближе. Ещё шаг. Ещё один. Рука потянулась... — Эй! Джорджи! Он обернулся и увидел знакомые лица — Билли Коллинз и Томми Бейкер, оборванцы из докового района, с которыми он делил кражи и драки последние полгода. — Пошли, — махнул рукой Билли, долговязый четырнадцатилетний подросток со шрамом на щеке. — У нас дело. Надо парня одного проучить. Поможешь? Джордж оглянулся на толстого джентльмена, потом на друзей, и усмехнулся. — Пошли. Кошелёк остался в кармане владельца. На этот раз. Но день был ещё длинный.

***

Вечер в Эшфорд-Холле. Мистер Томпсон собрал всех слуг в большой кухне. — Господа, — начал он, и голос его звучал официально и устало одновременно. — Я получил известие, которое касается всех нас. Послезавтра возвращается хозяин. Виконт Эшфорд будет дома. Воцарилась тишина. Потом по кухне прокатился гул голосов. — Наконец-то! — Господи, может быть, хоть он наведёт порядок... — Бедный человек, он даже не знает... — Тише! — прикрикнул дворецкий. — Тише! Да, хозяин возвращается. Он знает, что в доме возникли серьёзные трудности, но не представляет их истинного масштаба. И я не стану скрывать от вас очевидное: ему предстоит увидеть то, что... что не должен был увидеть ни один отец. Он обвёл взглядом помещение — уставшие лица слуг, стопку посуды после ужина, забранные из детской осколки и одежду, испорченную в очередной драке. — Мы попытались. Мы все старались. Но без главы семьи... без настоящего авторитета... мы не справились. Опекун почти не приезжал, поверенные занимались счетами, наставники уходили один за другим, а наших полномочий не хватало, чтобы принимать решения о школе, лечении или будущем мальчиков. — Он выпрямился. — Но это не значит, что мы сдадимся. Завтра и послезавтра мы приведём этот дом в порядок. Насколько это возможно. Это наш долг перед хозяином и перед памятью покойной госпожи. — А мальчики? — тихо спросила миссис Холланд. — Они знают? — Чарльз знает. Александру я скажу сегодня вечером, когда он проспится. Джорджа, если найдём, тоже предупредим. Близнецам объясним утром: раньше говорить бессмысленно, они не поймут, сколько ждать. — Бедные малыши, — вздохнула миссис Паркер. — Бедный виконт, — поправил её Томпсон.

***

Поздний вечер. Десять часов. Александр проснулся с раскалывающейся головой и мутным осознанием того, что что-то не так. Он лежал в собственной постели, полностью одетый, включая ботинки. В комнате воняло потом, табаком и перегаром. На тумбочке стоял кувшин с водой — кто-то из слуг принёс. Он сел, застонал от боли в висках и потянулся за водой. Руки дрожали. «Надо бросить пить», — мелькнула мысль. Не в первый раз. Не в десятый. Но что ещё ему оставалось? Пить, курить, играть в карты, искать забвения в объятиях дешёвых девиц из таверн — это всё, что удерживало его от того, чтобы просто сойти с ума. Пять лет. Пять лет он убеждал себя, что обязан заменить отца. В десять лет он пытался утешать Джорджа, следить за Чарльзом, присутствовать при разговорах с управляющим и вмешиваться в дела, которых не понимал. Взрослые не признавали в нём главу семьи, но и не сумели освободить его от этой выдуманной обязанности. И провалился. Полностью. Он встал, подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Незнакомый юноша смотрел на него в ответ. Бледный, с красными глазами, с тенью небритости на щеках. В лице проступали черты отца — высокие скулы, сильная челюсть. Но глаза... глаза были материнские. Карие, когда-то тёплые и добрые. Теперь мёртвые. Постучали в дверь. — Мастер Александр? — послышался голос Томпсона. — Могу я войти? Мне нужно с вами поговорить. — Входите, — хрипло сказал мальчик. Дворецкий вошёл, и на лице его было написано что-то странное. Сочувствие? Беспокойство? —Мастер Александр, утром вы не позволили мне договорить, я принёс вам новость, — начал он. — Ваш отец... — У меня нет отца, — механически повторил Александр. — Ваш отец, — упрямо продолжил Томпсон, — возвращается домой. В среду. Он прибудет поездом в Мейдстон, а вскоре после полудня будет здесь. Тишина. Александр медленно обернулся. — Что вы сказали? — Виконт возвращается. Война закончена. Он будет здесь послезавтра. И что-то в лице мальчика изменилось. Что-то сломалось. Или, наоборот, затвердело. — Пусть, — сказал он холодно. — Пусть возвращается и смотрит на то, что он натворил. На то, во что мы превратились, пока он играл в героя в своём чёртовом Судане. — Мастер Александр... — Выйдите, — приказал мальчик. — Выйдите и оставьте меня в покое. Томпсон поклонился и вышел. Александр снова посмотрел в зеркало. — Отец возвращается, — прошептал он. — Ну что ж. Посмотрим, сможет ли он разгрести то дерьмо, что мы устроили. И, достав из-под подушки початую бутылку джина, сделал долгий глоток.

***

Полночь. В Эшфорд-Холле наконец воцарилась тишина. Александр пил в своей комнате. Чарльз спал сном праведника, и даже во сне на губах его играла едва заметная улыбка — он планировал завтрашний день. Близнецы, наконец, утихли, свернувшись клубочком в одной кровати — Томас обнимал Уильяма, как всегда. Джордж не вернулся. Опять. В третий раз за неделю. А мистер Томпсон сидел в кабинете, при свечах, и смотрел на портрет покойной виконтессы, что висел над камином. Красивая молодая женщина с добрыми карими глазами и мягкой улыбкой смотрела с полотна. Она умерла пять лет назад, но для дворецкого казалось, что это было вчера. — Миледи, — тихо сказал он портрету. — Простите меня. Я не уберёг ваших мальчиков. Я пытался, но я не справился. Они сломались. Все пятеро. И я не знаю, сможет ли хозяин их спасти. Портрет молчал. Где-то вдали пробили часы. Полночь. До приезда виконта оставалось полтора дня. А в поместье Эшфорде никто не спал спокойно уже очень, очень давно.