Глава 5

      Экспекто Патронум - заклинание, призывающее защитника. Его название происходит от латинского expecto patronum, то есть ожидаю покровителя. Когда-то его считали редким и почти недостижимым: оно требовало не силы, а воспоминания, достаточно светлого, чтобы удержать тьму на расстоянии. Иногда именно так спасаются истории - не борьбой, а тем, что в них всё ещё есть свет.              - Милый… - Астория присела рядом со своим мужем, нащупывая его плечо в кромешной тьме, и нежно погладила. Парень судорожно вздохнул во сне, точно задыхаясь, вздрогнул и резко сел на жёсткой койке. На долю секунды его лицо, выхваченное из сумрака тусклым лунным бликом, стало хищным и сосредоточенным, а поза - готовой к немедленной обороне. Он замер, прислушиваясь к свистящему сквозняку, но потом рассмотрел по очертаниям свою жену и бешено заморгал, прогоняя остатки кошмара.       - Астория? Какого Мерлина ты здесь делаешь?! - Его голос прозвучал неестественно глухо, срываясь от долгого молчания и лёгкой раздраженности.       - Это я у тебя хотела, вообще, спросить. Что ты здесь делаешь?       Она сделала выразительный жест рукой, обводя тесную, сочащуюся солью и могильным холодом камеру Азкабана. Драко угрюмо молчал, разглядывая покрытые склизкой плесенью стены, а потом тяжело, со свистом вздохнул:       - Гермиона подала на меня жалобу. За то, что я... ну, правила нарушаю.       Последнюю фразу он произнёс с какой-то почти детской, растерянной грустью, которая никак не вязалась с его образом. Полторы недели назад Вендиго, едва избавившись от оцепенения Империуса, уже шёл к камину в Министерстве, чтобы попасть в Мэнор, когда его по-тихому, без лишнего шума задержали авроры. Его отвели не к Поттеру, а доставили прямиком к Министру Магии. Там ему молча показали жалобу Гермионы и сухо спросили, правда ли то, что написала мисс Грейнджер.       - Её слово против моего, - огрызнулся тогда Драко в лицо Кингсли.       Он прекрасно понимал: даже если бы Гермиона нагло солгала в каждом слове, ему бы никто не поверил. Как едва-едва, сквозь зубы поверили на суде Визенгамота после войны, так и сейчас - кредит доверия был исчерпан до дна. Даже если бы Вендиго рассказал правду про Империус. Он был лишь бывшим Пожирателем Смерти. Точка. И оставался тем, от кого Министерство подсознательно искало способ избавиться, и вот Гермиона, его бывшая любовница, дала им в руки такой идеальный, неоспоримый шанс. Малфой уже тогда, глядя на её каллиграфический почерк в доносе, знал, чем всё это закончится. Знал, да, слишком хорошо знал и лишь криво, болезненно усмехнулся про себя. Славная, милая девочка Министерства в очередной раз безупречно сыграла свою роль, помогая системе избавиться от того, кто слишком часто переступал черту. И он, Драко Малфой, аврор-нарушитель, оказался в Азкабане в тот же день. Растянувшись на жёсткой деревянной койке, он представлял, как Поттер, так долго обещавший ему этот финал, теперь наверняка упивается триумфом во всех смыслах.       Ну и пусть. Плевать.       - Это ненадолго, Астория. Всего месяц - и я вернусь, - Драко потянулся к жене и крепко сжал её ладонь в своей.       Он виновато посмотрел на неё, не в силах скрыть горечь: он снова её подвёл. Снова и снова, по кругу. Но руку не отпускал, поскольку её пальцы были единственным живым теплом, которое он осязал за последние десять дней. Малфой до последнего не верил, что это она; Астория должна была быть в Альпах, дышать чистым горным воздухом, а не этим смрадом. Потому и злился на неё. За то, что не заботилась о себе. Ему-то уже давно было всё равно.       - Прости, что нарычал. Тебе не стоит быть здесь, моя хорошая. Возвращайся домой и просто подожди меня. Это… знаешь ли, мера перевоспитания, не более. У меня даже палочку не забрали, - Драко криво усмехнулся. Очень криво. Это было издевательством. Ведь в Азкабане единственной угрозой были дементоры, а он давно утратил возможность творить Патронуса, которому научила его Гермиона. Потому от палочки проку было ровно никакого. Вообще. Даже будь она опять Бузинной. - Почему ты в Англии?       - Я... я просто ощутила, что что-то не так. От тебя не было сов, я вернулась и... ох, Драко-Драко, - она порывисто прижала его к себе. Астория прильнула к его груди и внутренне содрогнулась. Она не чувствовала привычного, ровного и сильного биения его сердца, оно словно едва тлело где-то глубоко внутри, придавленное могильными плитами этого места. Драко ненавидел воспоминания об Азкабане всей кожей, и то, что он вернулся сюда, казалось злой шуткой судьбы. Но он упрямо старался бодриться.       - Я хоть немного отдохну от них всех. Наконец-то отпуск, - он выдавил сухой смешок, в который Астория не поверила ни на секунду.       - Я тебе еды принесла.       - Не стоило, здесь вполне сносно кормят.       - Пирог со спаржей, Драко.       - О, ну тогда согласен, - он попытался выглядеть оживлённым, но игра выходила паршивой.       Драко начал расспрашивать её об Альпах, о погоде и горах, но от внимательного взгляда Астории не укрылось, что он лишь раз откусил пирог, а теперь просто крошил его длинными, подрагивающими пальцами. Она украдкой разглядывала его в неровном свете камеры. Малфой выглядел ужасно. На нём не было свежих ран или шрамов, к которым она привыкла после его заданий, но он пугающе похудел. А глаза... его глаза были безжизненными, выпитыми досуха. Наверное, к нему заходили дементоры. Или же его так планомерно уничтожало осознание того, по чьей милости он оказался здесь.       Астории было невыносимо, до физической боли жаль его. Она злилась на себя за то, что боится нарушить их молчаливый договор и сказать всё прямо.       - Послушай, не стоит так беспокоиться, - Драко перестал притворяться, что жуёт, и нежно погладил жену по щеке. - Да, здесь хреново, но я правда в безопасности. Ничего со мной не случится. Отсижу оставшиеся три недели и вернусь в Мэнор.       - Почему она так поступила с тобой? - тихо, почти шёпотом спросила девушка. Не могла не спросить. Не сейчас.       - Я хотел помешать её работе. Она не понимает, что творит, Астория. Прости меня, пожалуйста. Я должен был беспокоиться не о Гермионе, а о...       - Ты бы не мог по-другому, - грустно улыбнулась девушка, перебивая его раскаяние. - Когда кого-то любишь так сильно...       - Не надо. Прошу.       В её голосе не было ни капли упрёка, но для Драко это мягкое понимание было мучительнее самого громкого крика. Меньше всего на свете он хотел обсуждать здесь, в казематах Азкабана, со своей женой как далеко его завели чувства к бывшей любовнице. К женщине, которая предала его. Буднично и хладнокровно. Сдала, даже не дрогнув. В его памяти всё ещё стоял образ той кляузы: безупречно чистый лист, исписанный каллиграфическим почерком, без единой помарки или кляксы, которая выдала хотя бы тень её сомнения. Просто сухой отчёт.       Это мучило его так сильно, что даже дементоры, бесформенными тенями скользящие вдоль склизких стен, уходили ни с чем. Им нечем было поживиться: внутри Драко выгорело всё, до чего они могли дотянуться. Он был бы рад прогнать этих уродов, швырнуть в них хоть самый слабый Патронус, лишь бы не видеть их слепых морд, но сил не было. Они пугали его - не так, как в детстве, а глухим, липким ужасом человека, который знает, что тьма снаружи - лишь отражение тьмы внутри.       - Что я могу сделать для тебя? - тихо спросила Астория.       Драко задумался. Перед глазами всплыли те другие ингредиенты - плата Гермионы за урок в школе. В Мэноре их не было, и это успокаивало, хоть Аврорат пришёл бы с обыском лишь в рамках дисциплинарной меры, Вендиго знал это наверняка. Свою главную тайну он спрятал в особняке, где они с Гермионой когда-то планировали начать всё сначала.       Он, конечно, защитил тот призрачный вишнёвый рай заклятием Фиделиуса, закрыв поместье так же плотно, как и собственное сердце. Никто не мог туда войти. Но мысль о тех склянках сверлила мозг: Гермиона могла дополнить свою кляузу в любой момент. И тогда ему точно конец. Попробуй докажи министерским ищейкам, что он варил сложнейшее зелье только ради того, чтобы обменять его у одного ублюдка на лечебные отвары для себя. Было почти смешно: он виртуозно справлялся с высшей алхимией, но пасовал перед элементарными составами. Никто бы ему не поверил. А ей - поверят. Даже если из улик у неё будет только её честное слово.       - Я чист. Дома ничего нет, не волнуйся, - ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Они переглянулись, и в этом долгом взгляде застыла общая мысль о том, что хранилось у Драко на чердаке. Вроде бы и не прикопаешься, но риск был велик. Астория едва заметно кивнула. В тяжёлом, вязком молчании они просидели ещё пятнадцать минут. Девушка видела, как муж борется с собой: он явно хотел, чтобы она ушла как можно скорее, избавив себя от этого места, но при этом его пальцы судорожно, до белых костяшек сжимали её ладонь. Он никак не мог её отпустить. И всё же, собрав остатки воли, Малфой медленно разжал руку, прощаясь.       - Я буду ждать тебя дома, - прошептала она, поднимаясь с койки.       - Обязательно. Я вернусь.       Он крепко обнял её, впитывая запах её волос и тепло живой кожи. Астория ушла, её шаги стихли в бесконечном коридоре, но образ пустых, выпитых досуха глаз Драко не отпускал её. Она видела в них не просто усталость узника, а надлом человека, чей мир был разрушен той, кому он доверял больше, чем самому себе.       И Астория, которую Драко считал такой беспомощной, точно знала, что ей делать.       ***       Рабочий день в Хогвартсе выпил из Гермионы все силы, и теперь она искала спасения в привычной рутине. Маленькая лавка на углу Хогсмида встретила её смесью ароматов: здесь терпкий запах обычной фермерской моркови переплетался с дурманящим ароматом слив и сочащихся соком цап-фруктов. Гермиона замерла перед прилавком, мучительно выбирая между молодым горошком к ростбифу и салатом с вишнями, но её гастрономические раздумья были бесцеремонно прерваны.       Колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошла Астория Малфой.       Гермиона едва не выронила корзинку. Жена Драко здесь, в Хогсмиде? Мэнор находился за сотни миль, да и женщины её круга не ходили за провизией сами, для этого существовала армия домашних эльфов. Об этом Гермиона прекрасно знала и из светских сплетен, и потому что год всё же работала над правами этих самых эльфов. Чувство вины, и без того пульсирующее в висках, как приступ тяжёлой тахикардии, забилось с новой силой.        Она посмотрела на девушку, которая была на два года моложе и...наверное, намного счастливее неё, поскольку у неё был Драко. Та выглядела просто превосходно. Точнее… безупречно. Тёмно-синяя распахнутая мантия подчёркивала строгое платье по фигуре, превращая её в подобие магловской герцогини. Её образ дополняла маленькая шляпка с вуалеткой, сапфировая брошь на груди и... Гермиона против воли опустила взгляд на её холёную руку и на мгновение ослепла от блеска тяжёлого перстня с гербом Малфоев на тонком пальце. Может, колечко и было тяжеловато для её руки, но фамилия была как раз впору, поскольку даже опороченная, девушка держалась гордо. Продавец всплеснул ладони и бросился к ней. Но юная миссис Малфой смотрела лишь на неё.       - Гермиона! - Астория разыграла удивление с грацией профессиональной актрисы.       Она подошла ближе и коснулась щеки Гермионы поцелуем, словно они были старыми школьными подругами, а не женщинами, которые в разное время делили постель с одним и тем же мужчиной. Вблизи Астория казалась ещё прозрачнее и красивее: ярко-голубые глаза, платиновые, как и у Драко волосы, идеально уложенные, переливающиеся губы и фарфоровая бледность, сквозь которую просвечивала тонкая сеточка голубых жил - живое доказательство чистоты крови, идущей ещё со времён Трёх Братьев.       - Астория, здравствуй. Какая неожиданность, - таким же наигранным тоном ответила Гермиона. И в то же время в её словах не было и капли лжи: встреча с миссис Малфой в очереди за овощами была последним, чего она ждала. Особенно, сейчас.       - Вот, зашла за спаржей, - Астория скользнула взглядом по корзинам и изящным жестом указала на пучок фиолетовой спаржи, чьи побеги едва заметно шевелились. - Сто лет не виделись. Как насчет чая и сплетен? Расскажешь, как там Франция... и Виктор.       Голос Астории был мягким, но в нём слышалась сталь, не терпящая отказов. Гермиона кивнула. Не потому что она испугалась или смутилась. О, нет. Ей было не просто любопытно, ей до боли в груди нужно было узнать хоть что-то о Драко. Весть о том, что её донос отправил Вендиго в Азкабан, стала для неё шоком. Гарри лишь пожимал плечами, уверяя, что это была лишь последняя капля в цепочке его вечных залётов и что тюрьма всего навсего «профилактика на пару недель», но Гермиона знала: Малфой теперь возненавидит её до конца своих дней. Если, конечно, правда о зелье ещё не сделала этого.       Астория расплатилась и бережно взяла спаржу, словно букет изысканных цветов. Гермиона же молча сложила в корзинку зелёную спаржу, лимоны и вишню. На последнюю Астория посмотрела со странным, почти болезненным выражением, но промолчала.       Они вышли на улицу, где весенний ветер Хогсмида пах пылью и первым тёплым закатом. Неспешно две девушки направились к крохотному столику в кофейне через дорогу, неся между собой невидимый, но оглушительно звенящий груз общего прошлого. Они обе заказали чай с молоком и замолчали, изучая друг друга поверх тонкого фарфора. Астория с почти физическим удовольствием отметила, как у Гермионы подрагивают пальцы и эта скрытая нервозность отозвалась в душе миссис Малфой уколом горькой справедливости.       Вообще, Астория всегда была выше банальной ревности. Знание о том, что её муж до сих пор безнадёжно любит «Золотую девочку», никогда не портило её личного отношения к Гермионе. Та ей даже нравилась: в ней была та редкая порода ума, которая так ценилась в их кругу, а шрамы, оставленные Беллатрисой, вызывали у Астории искреннее сочувствие. Она понимала, что именно Драко нашёл в этой женщине. Гермиона была красивой, но её интеллект - острый, как скальпель - был для Малфоя тем самым магнитом, против которого у него не было иммунитета. Астория не ощущала конкуренции, потому что с самого начала знала всю их историю и не сражалась с тенью. Понимала, что проиграет и решила быть для Драко другим типом жены.       Но сейчас Астория сердилась. Да и имидж Гермионы ей, привыкшей к пастели и спокойствию, казался излишне ярким и вызывающе коротким, словно крик о внимании, которого той не хватало. Но, если мантия с почти вульгарным вызовом была делом вкуса или его отсутствия, то история с Азкабаном... да, она имела право злиться на Гермиону.       Астория замерла, пристально вглядываясь в лицо женщины напротив. Главный вопрос, который жёг её изнутри, не имел отношения к политике или зельям: любила ли Гермиона её мужа до сих пор? Если чувства выжжены - надежды на помощь нет. Если же под этим слоем ледяного спокойствия и вызывающе яркой мантии всё ещё теплится огонь... Что ж, так будет лучше для Драко. И бесконечно хуже для самой Астории. Но она всегда знала: её брак - это тихая гавань, временная стоянка в жизни человека, чьё сердце давным-давно отдано другой. Она была эгоисткой, когда позволила ему жениться на себе. Пора было с этим завязывать.       - Как там Драко? - Гермиона первой разбила тишину, так и не прикоснувшись к своему чаю.       Астория, напротив, медленно добавила в чашку молоко. Гермиона невольно отметила, с каким пугающим изяществом та помешивает напиток: серебряная ложечка двигалась абсолютно бесшумно, ни разу не ударившись о драгоценный фарфор. Идеальная выдержка.       - Плохо, - честно ответила Астория, и в этом коротком слове лязгнули тюремные засовы. - Дементоры не дают ему покоя. Но, боюсь, собственные демоны терзают его куда изощреннее.       Астория вскинула голову, поймав взгляд Гермионы. Та не отвела глаз, в этот миг в ней проснулась прежняя гриффиндорская смелость, та самая, что позволяла ей идти наперекор министерским идиотам и древним проклятиям.       - Чем я могу помочь? - Гермиона не стала ходить вокруг да около, понимая, что Астория пришла не ради светской мести. Хотя, глядя на её идеальный профиль, девушка мельком подумала: а как вообще злятся аристократки? Они ведь не вцепляются в волосы. Наверное, их щёки просто заливает благородный алый румянец, и этого достаточно, чтобы вынести смертный приговор. - Забрать заявление не выйдет. Я уже…пробовала.       Астория едва заметно побарабанила тонкими пальцами по скатерти. Грейнджер слишком быстро перешла к делу, слишком поспешно предложила помощь. Для Астории всё стало очевидным: она всё ещё любит его. Глубоко, мучительно, вопреки здравому смыслу и собственным доносам.       - Ты должна навестить его, - произнесла Астория, и это прозвучало не как просьба, а как приказ.       - Вряд ли я та, кого он хочет видеть, - горько усмехнулась Гермиона, и в этом смешке прорезалась её собственная боль.       - Речь не о том, чего он хочет, а о том, что ему нужно, чтобы не сойти там с ума, - Астория подалась вперёд, и её вуалетка едва заметно качнулась.       Гермиона судорожно сжала пальцы под столом.       - Я не могу просто прийти в Азкабан. Гарри... Министерство... меня никто не пустит к заключённому после моей же жалобы. Это конфликт интересов.       - О, брось, - в голосе Астории промелькнуло ледяное высокомерие Малфоев. - Ты - героиня войны и ведущий специалист Отдела Тайн. Если ты захочешь «провести дополнительный допрос» или «уточнить детали дела», перед тобой откроются любые двери. Проблема не в Министерстве, Гермиона. Проблема в том, хватит ли у тебя смелости посмотреть ему в глаза.       “И не выпить зелья перед этим” - мысленно закончила девушка, глядя на Асторию.       В маленькой кофейне стало невыносимо тихо.       - Зачем тебе это, Астория? - тихо спросила она. - Ты ведь понимаешь, что если я приду... если мы заговорим...       - Я понимаю, что мой муж гаснет, - отрезала та, поднимаясь и поправляя сапфировую брошь. - А я люблю его достаточно сильно, чтобы позволить спасти его той, кому это под силу. Даже если это разобьёт мне сердце окончательно.       Астория оставила на столе несколько монет и, не дожидаясь ответа, вышла из кофейни, неся свой пучок фиолетовой спаржи как символ несгибаемого достоинства, оставив Гермиону один на один с остывающим чаем и невыполнимым выбором.       ***       Драко лежал на жёсткой койке, уставившись в низкий свод каземата. Орешек макадамии - крохотный трофей из передачки Астории - взлетал вверх, замирал в высшей точке и падал точно в ладонь. Снова. И снова. За две недели в Азкабане его глаза привыкли к вечному сумраку, научившись различать тончайшие трещины в камне, потому играть было легко, но, закрывая веки, Вендиго упрямо вызывал из памяти совсем другую картину: как солнечный свет, горячий и бесцеремонный, целует его лицо.       Это было единственное, что не давало рассудку окончательно треснуть. Память о солнце была слишком слабой, чтобы соткать из неё Патронуса и разогнать дементоров, но её хватало, чтобы выстроить крохотный бастион против холода. Хотя бы призрачный. Твари за дверью не касались его физически, но их присутствие отравляло сам воздух, превращая каждый вдох в глоток ледяной пыли. Даже во сне Малфой не находил покоя, потому что кошмары шли по пятам, не давая сбежать в тот самый вишнёвый сад, где можно было бы просто лежать в высокой траве и смотреть, как синева неба путается в кружеве цветущих ветвей старого, узловатого дерева.       - Миранда... - прошептали его обветренные, потрескавшиеся губы.       Он пытался позвать её, вызвать этот образ, но близость дементоров оскверняла всё чистое. Образ ускользал, поглощаемый густой, вязкой тьмой. Драко никогда не расставался с ней против воли, но теперь его лишили этого насильно, и он чувствовал, как внутри начинает закипать безумие. И как он в прошлый раз здесь провёл почти целый год?Впрочем, Малфой понимал как. У него была душа, полная счастливых воспоминаний и было, что кидать дементорам и куда сбегать, а сейчас… что ж, за последние четыре года он не был счастлив и ему нечем было защититься.       - Девятьсот девяносто три... девятьсот девяносто четыре... - глухо считал он количество раз, когда ловил орешек. Ещё ни разу тот не коснулся пола.       Ритм помогал. Машинальные движения отвлекали от мыслей, которые лезли в голову, словно могильные черви. Драко подумал, что сейчас отдал бы всё за снитч - ловить его было сложнее, нужно было бы выкладываться на полную, задействовать рефлексы аврора. Мелькнула дикая мысль написать МакГонагалл. Старая перечница, несмотря на его прошлое, всегда относилась к нему с какой-то суровой справедливостью и никогда не верила сплетням.       Снитч напомнил бы ему о полётах. О том чувстве свободы, когда земля уходит из-под ног, а ветер бьёт в лицо, вымывая из головы всё лишнее. Сколько он не летал? Кажется, целую вечность. Со времён школы, когда форма Слизерина ещё пахла новой кожей и амбициями. Он криво, болезненно усмехнулся. Вся школа зубоскалила, что место в команде ему купил отец, подарив всем «Нимбусы-2001». Глупая, завистливая ложь. У него был талант. Да, не такой стихийный и яркий, как у святого Поттера, но его мастерства хватало, чтобы год за годом выводить факультет на второе место. Но мир всегда помнил только первых, а его вечно клеймили сыном богатого папочки. Почти никто не понимал, что среди слизеринцев такая щедрость была нормой - они все были богаты, и покупка мётел была лишь жестом, а не взяткой.       Сейчас Драко до ломоты в суставах захотелось оседлать метлу. Разогнаться так, чтобы скорость стала выше, чем бег его собственных мыслей. Чтобы не возвращаться по кругу к одному и тому же вопросу: почему?       Это была бессмысленная, рафинированная жестокость - взять и запереть его здесь, по эту сторону решётки. Гермиона Грейнджер была одной из немногих, кто видел его крах после того года в Азкабане. Она знала, через какой ад он прошёл, возвращаясь к жизни, как долго его преследовали ночные крики и как тяжело ему давался каждый шаг в нормальный мир. Она знала и всё равно сделала это. Впервые за четыре года Драко чувствовал, как его любовь к ней, изъеденная предательством, медленно, но верно превращается в жгучую, осязаемую ярость.       - К тебе пришли, Вендиго, - лязг засова резанул по ушам, разрывая вязкую тишину.       Драко даже не вздрогнул. Он продолжал методично подбрасывать орешек, следя за его траекторией в полумраке. Астория не посмела бы ослушаться его запрета и вернуться так скоро, а значит, очередной министерский чинуша решил устроить сеанс нравоучений или формальный допрос. Малфой сосредоточился на макадамии. Сейчас ему стоило больших усилий не запустить этим орехом в голову вошедшему.       - Драко, у меня к тебе пара вопросов.       Знакомый голос бритвой полоснул по ярёмной вене. Удивление ледяной волной захлестнуло камеру, выбивая воздух из лёгких. Парень медленно повернул голову. Гермиона стояла у порога; её ярко-голубая мантия смотрелась здесь чужеродно, дико, но в то же время мучительно напоминала тот самый клочок чистого неба, по которому он тосковал каждую секунду своего заключения.       Вендиго сузил глаза, чувствуя, как сердце предательски пустилось в галоп, застучав в пять раз быстрее. Формально у неё не было прав на допрос, а значит, это лишь предлог. Грейнджер пришла оправдываться, принесла свою долю раскаяния, но Драко было плевать. Она сделала свой выбор, и прощение не входило в его планы на этот месяц.       - У вас пятнадцать минут, мисс Грейнджер, - донеслось из коридора эхо голоса надзирателя.       - Она может справиться за секунду. Мне нечего тебе сказать. Пошла вон, - буркнул Драко.       Он с силой швырнул орешек в противоположную стену. Скорлупа с сухим треском лопнула, и осколки посыпались прямо к ногам Гермионы. Она даже не вздрогнула. Спокойно переступив мусор, девушка подошла и села на самый край его койки. Драко пришлось нехотя подогнуть ногу, чтобы не касаться её ткани.       Гермиона не ожидала тёплого приема, поэтому не растерялась, но, взглянув на него вблизи, тяжело вздохнула. Астория не зря паниковала: Малфой выглядел пугающе. Глаза запали, кожа приобрела землистый оттенок, а сам он казался ожившим привидением. И только колючий, злой блеск в глазах доказывал, что Драко ещё жив и способен огрызаться.       - Драко, прости, - тихо произнесла она, и это слово повисло в холодном воздухе. Такое бессмысленное, тяжёлое и ненужное.       - Если прощу, ты уберёшься? - Малфой в упор посмотрел на неё, кривя губы в ядовитой усмешке. - Да? Тогда прощаю. Проваливай.       - Слушай, я не знала, что за тобой уже тянется такой «послужной» список и ты в одном шаге от Азкабана! - вспыхнула Гермиона, и в её голосе прорезались те самые учительские нотки, которые всегда выводили его из себя. Эта фраза так сильно выбесила Вендиго, потому что девушка взяла и переложила вину на него. Очень удобно       Будто не этим занималось Министерство последние годы. Она хоть бы почитала этот список. И почему его достижения не перекрывали мелкие промашки? Он сделал куда больше хорошего, чем налажал.       - А твоя гениальная голова даже не догадывалась об этом? - Драко издал сухой, лающий смешок. - Знаешь, мне плевать. Ты просто пошла и заложила меня. Как... как мелкая школьница.       - А ты влез в мою работу!       - В твою чудовищно глупую работу, - отрезал Драко, и его взгляд стал холодным, как лёд на дне колодца. - Я хотел остановить тебя, Грейнджер, но теперь мне всё равно. Делай с собой что хочешь, хоть упейся этим своим зельем до состояния камня. Но запомни: как только оно появится на прилавках аптек, я объявлю тебе войну по закону. Я сдохну, но добьюсь запрета. А если проиграю в судах - буду изымать его рейдами, выжигать отовсюду, где найду. Я не дам тебе превратить людей в послушных роботов. Но с собой... - он сделал паузу, подчеркивая каждое слово, - делай что угодно.       Гермиона смерила его долгим взглядом, в котором горечь мешалась с вызовом.       - Хочешь войны со мной? Хорошо. Но для этого тебе нужно хотя бы выйти отсюда живым, а ты сейчас выглядишь хуже мертвеца.       Драко резко сел, сбросив с себя остатки сонной одури. Он подался вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного минимума, и уставился ей прямо в зрачки.       - А... Так вот зачем ты пришла, - протянул Драко, и в его голосе зазвучал опасный, вибрирующий подтон. - Думаешь, пятнадцати минут нам хватит?       - На что? - Гермиона нахмурилась.       - Как на что? Ты же пришла сюда такая благородная. Решила поцеловать меня или даже... дать мне прямо здесь, на этих гнилых досках? Чтобы я - раз! - и снова преисполнился счастья и научился вызывать Патронуса? Какая же ты у нас жертвенная, Гермиона. Признайся, успела пригубить своего зельеца перед входом, чтобы ничего не чувствовать, пока будешь «спасать» бывшего любовника? Или хочешь вкусить чего-то настоящего перед тем, как превратишься в статую?       - Я пришла извиниться, - голос Гермионы сорвался, едва слышный в гулкой пустоте камеры.       - Я уже сказал, что простил, - Драко полоснул её насмешливым взглядом, - а ты всё ещё сидишь здесь. Почему?       - Потому что ты врёшь.       - И что? Какая разница, - он равнодушно пожал плечами, но желваки на его лице дрогнули. Вендиго криво, по-шутовски ухмыльнулся, пряча за этой гримасой собственное крушение. - Ну? Начинай.       - Что начинать?       - Целовать. Я не против.       Это будет её индульгенция. Драко злился, но от подарка отказываться не собирался. Гермиона же замерла, поскольку Малфой ударил в самое больное, ведь знал, что она действительно пришла ради этого. Дать ему импульс, согреть в этой ледяной тишине, стать его кислородной маской. Это не было бы предательством Виктора или её самой, это было бы просто искусственным дыханием для умирающего. Но Драко всё обсмеял, растоптал её порыв, а теперь требовал этой милостыни. Ей хотелось встать и уйти, сохранив остатки гордости, но она посмотрела на его обветренные губы и не смогла. Две недели рядом с дементорами выпили из него всё, кроме этой горькой злости. Он просто был не в себе.       Гермиона медленно протянула руку. Когда её тёплые, живые пальцы коснулись его небритой, колючей щеки, Драко вздрогнул всем телом, точно от удара током. Ему было так холодно, так невыносимо зябко последние четырнадцать дней, что это простое человеческое тепло показалось почти болезненным. Невольно, вопреки всей своей ярости, он прижался к её ладони сильнее, закрывая глаза. Он искал это тепло, как утопающий ищет воздух, до смерти боясь того момента, когда она отнимет руку.       - Я волнуюсь за тебя, - прошептала Гермиона.       - Всё ещё любишь, да? - Драко не открывал глаз, и его голос звучал как шорох сухих листьев. - Не любила бы - не пришла. Но при этом хочешь избавиться от этого чувства, как от заразы, как от постыдной болезни. Смешно, правда? Ты всё ещё моя валторна, Грейнджер... а я, выходит, твоя неизлечимая опухоль?       - Мы оба не будем счастливы из-за этой любви, Драко. Никогда не были…       - Были! - вырвалось у него почти с рыком. Это было признание, брошенное ей в лицо как обвинение. Гермиона не дала ему продолжить этот безнадёжный спор. Она подалась вперёд и накрыла его губы своими. Поначалу поцелуй был жадным, отчаянным, со вкусом соли и взаимной обиды, но Драко вдруг отстранился на дюйм.       Гермиона зажмурилась, ожидая очередной язвительной стрелы, но в камере повисла оглушительная, тяжёлая тишина. Драко лишь едва заметно покачал головой, и в этом жесте было столько невысказанной усталости, что она почти физически ощутила его изнеможение.       - Не так. Нет, не так, - тихо, почти одними губами возразил он.       А затем он поцеловал её сам. И это был самый нежный, самый осторожный поцелуй в их жизни. Он едва касался её губ, словно боялся, что она рассыпется в прах под его руками, превратившись в ту самую солёную пыль, которой были пропитаны стены Азкабана. В этом жесте воскресло всё: и забытый аромат вишнёвого сада, и призрачные звуки валторны, и те субботние концерты, которые они когда-то считали вечностью. Всё то, что она так методично, каплю за каплей, пыталась выжечь из себя своим проклятым зельем, вдруг хлынуло обратно неуправляемым потоком.       Сердце Гермионы превратилось в одну сплошную болевую точку. Ей стало так невыносимо больно и одновременно хорошо, что лёгкие отказались повиноваться и она чуть не задохнулась в этом мгновении.       А Драко... Драко просто согревался. Для него этот поцелуй значил ровным счётом ничего и вместе с тем значил всё на свете. Он целовал не ту женщину, что пришла к нему в голубой министерской мантии, он целовал свою валторну. Девушку из прошлого, которая всегда была на его стороне. Которая никогда бы его не предала. С опозданием в четыре года он забирал себе право на прощание, в котором ему тогда отказали.       Этот поцелуй не помог бы ему создать Патронуса. Он был ненастоящим, украденным у двухтысячного года, призраком счастья, когда Драко просыпался рядом с ней и зарывался носом в её спутанные волосы. Когда она кормила его подгоревшим омлетом, а он смеялся. Когда они часами лежали под старым деревом, и мир за пределами их горизонта переставал существовать. Когда она бережно касалась его ран или они сидели на бортике замшелого фонтана, и журчание воды из разбитого кувшина русалки казалось им самой прекрасной музыкой на свете.       Вот почему он целовал её. Потому что не мог простить. Потому что хотел навсегда попрощаться с тем, чего больше не было и никогда не будет.       - Что ж, пусть твоё зелье попробует выжечь вот это из тебя, - прошептал Драко, отстранившись всего на дюйм. Его палец медленно, почти невесомо очертил контур её нижней губы, запоминая её в последний раз. Думал, что его любовь была так сильна, что никакая магия бы то не сожгла, а её… ну что ж, это был её выбор.       Вендиго знал, что они стоят на краю и им ничего не стоило прямо сейчас совершить ошибку, поддаться инстинкту и вернуть близость. Но они уже достаточно изваляли свою любовь в грязных переулках и взаимных упрёках, чтобы теперь раскидывать её ошмётки на гнилых досках тюремной койки.       Гермиона отстранилась. Взгляд Драко, затуманенный секундным теплом, на глазах становился прозрачным и колючим, как лёд на поверхности Чёрного озера. Она чувствовала, как между ними вновь вырастает невидимая, но непроницаемая стена из камня, соли и четырёх лет взаимных разочарований. Этот поцелуй не стал мостом, нет, он был лишь надгробным камнем.       Малфой смотрел на неё, и в его зрачках отражалась её собственная растерянность. Он будто выпил её досуха, забрал последнюю искру живого тепла, чтобы просто продержаться в этом аду ещё три недели, но взамен оставил лишь выжженную пустыню.       - Уходи, Гермиона, - голос его был ровным и это пугало сильнее любого крика. - Пятнадцать минут вышли. Твой надзиратель скоро начнёт нервничать не задушил ли я тебя.       Гермиона поднялась с койки, поправляя смятую голубую мантию. Пальцы всё ещё горели там, где он их касался, а губы ныли от призрачной нежности его прощания. Она хотела сказать, что всё ещё может пересмотреть дело, что Гарри поможет, что она найдёт способ вытащить его раньше... Но слова застревали в горле, тяжёлые, как свинец.       Драко снова лёг на доски, отвернувшись к стене, и подобрал с пола осколок расколотого ореха макадамии.       - И не забудь принять свою дозу, когда выйдешь за ворота, - бросил он через плечо, не оборачиваясь. - Тебе ведь нужно как-то забыть, что ты только что целовала государственного преступника.       Гермиона замерла в дверях, глядя на его согнутую спину, на острые лопатки, проступающие сквозь лонгслив. Ей хотелось крикнуть, что никакое зелье в мире не способно стереть этот вкус. Но она лишь молча кивнула пустоте и вышла, слыша, как за её спиной с оглушительным, окончательным лязгом закрывается тяжёлая решётка.       Гермиона шла к выходу, прижимая ладонь к губам, и знала: Драко прав. Теперь ей действительно нужно было это зелье. Больше, чем когда-либо в жизни. Потому что жить с памятью о его прощальном поцелуе в этой камере было выше человеческих сил.       - Ты сделала это, - прошептала она самой себе, выходя под холодный ливень Северного моря. - Ты его спасла. И ты его убила.       После того как тяжёлая решётка захлопнулась, отрезав последний шлейф аромата её духов, Драко ещё долго лежал неподвижно. Он смотрел в стену, чувствуя, как тепло её губ медленно испаряется с его кожи, оставляя после себя лишь жгучий холод Азкабана.       Внезапно воздух в камере стал густым и липким. Тени за дверью зашевелились, вытягиваясь в сторону его двери - дементоры почуяли всплеск живых эмоций и потянулись к нему, как стервятники к раненому зверю. Ледяная волна отчаяния хлынула в каземат, пытаясь вытравить, растоптать то хрупкое, призрачное послевкусие вишнёвого сада, которое он только что обрел.       Драко резко развернулся на койке. Его глаза, ещё влажные и лихорадочно блестящие, встретились с наступающей тьмой.       - Экспекто Патронум! - выдохнул он, и голос его, обычно глухой и надтреснутый, прозвучал с пугающей силой.       С кончика его палочки, которую он сжимал в недрогнувшей руке, вырвался ослепительный, невыносимо яркий серебряный свет. Он заполнил всю камеру, выжигая мрак. Из этого сияния соткалась гибкая, стремительная фигура. Серебряная выдра, сделав изящный пируэт в воздухе, бросилась к решётке, с яростным шипением отбрасывая дементоров назад в коридор.       Старые чары, которые раньше требовали от него нечеловеческих усилий, теперь дались так легко, словно парень всегда владел ими в совершенстве. Поцелуй Гермионы сработал как детонатор: он не просто напомнил ему о счастье, он заставил его заново прожить каждый миг той близости. Драко буквально ощущал на языке вкус подгоревшего омлета и слышал смех девушки, запутавшейся в высокой траве.       Это было его сокровище. Его валюта. И сейчас Вендиго безжалостно торговал этим счастьем, скармливая его заклинанию ради одной-единственной цели - покоя. Он выплеснул всю нежность, всю боль и всё то несбывшееся, что воскресло в нём пятнадцать минут назад, чтобы создать этот непробиваемый серебряный щит.       Когда последний дементор в ужасе отступил, а выдра осталась нести безмолвный караул у входа, Драко обессиленно рухнул на подушку. Он накрыл голову руками, прячась от мира, и впервые за две недели почувствовал, как веки тяжелеют. Серебряное сияние мягко подсвечивало стены его темницы, создавая иллюзию безопасности. Теперь он мог уснуть. Счастье было потрачено, но взамен Вендиго купил себе право на сон без кошмаров.        - Нимрод, - прошептал Драко то, что должно было быть его позывным. Потому что сейчас так и ощущал себя. Хорошим, сотканным из света, персонажем, а не вечно злым Вендиго.       Гермиона Грейнджер же аппарировала не в Хогсмид. Резкий рывок пространства выбросил её в тихую, заброшенную глушь графства Кент. Здесь, среди бескрайних полей, время словно замерло, но воздух всё ещё хранил призрачный аромат цветущих деревьев, который она узнала бы из тысячи.       Девушка стояла посреди пустой равнины и лихорадочно озиралась по сторонам. Где-то здесь, прямо перед ней, должны были возвышаться старые, поросшие густым мхом кованые врата. Те самые, что вели в их тайное пристанище, в их вишнёвый сад, который когда-то был их личным раем, скрытым от войн, предрассудков и Министерства.       Но перед глазами была лишь серая пустошь. Ни ворот, ни забора, ни намёка на старый особняк.       Гермиона сделала шаг вперед, протягивая дрожащую руку, надеясь нащупать невидимую преграду, но пальцы хватали лишь холодный весенний воздух. Осознание ударило под дых, выбивая остатки кислорода. Драко закрыл это место заклятием Хранителя. Он вычеркнул её из доступа, стёр координаты этого дома из её памяти на магическом уровне, оставив лишь ноющую фантомную боль.       Она больше не была вхожа в их общее прошлое.       Ноги подогнулись, и Гермиона рухнула на колени прямо в молодую, сочную траву. Земля под ней была сырой и равнодушной. Девушка согнулась пополам, прижимая ладони к лицу, и из её груди вырвался надрывный, захлёбывающийся плач. Это была невыносимая, первобытная боль человека, который вернулся домой и обнаружил на месте родных стен выжженную землю.       Малфой защитил свой «вишнёвый рай» от неё так же надёжно, как защитил своё сердце. Он запер там всё: их смех, их клятвы и звуки валторны. Он оставил это себе, чтобы выжить, а ей швырнул в лицо лишь пустое поле в Кенте.       Гермиона рыдала, зарываясь пальцами в землю, понимая, что теперь она по-настоящему одна. Азкабан Драко был сделан из камня и железа, но её собственная тюрьма теперь простиралась до самого горизонта, и у неё не было даже ключа от тех самых врат, чтобы просто войти и попросить прощения ещё раз.       ***       Драко Малфой вернулся домой спустя ещё две бесконечные недели, когда май уже полноправно властвовал над поместьем, раскрашивая всё вокруг в неприлично яркие цвета. Он трансгрессировал к самому порогу и замер. Драко просто стоял, задрав голову к небу и закрыв глаза, позволяя полуденному солнцу омывать свое лицо. Это была его первая настоящая тёплая ванна за месяц - безвкусный, стерильный свет магических ламп Азкабана наконец сменился живым, палящим золотом. Он впитывал этот свет каждой порой, каждой заживающей трещинкой на губах, принимая его с немой, почти фанатичной благодарностью.       Астория наблюдала за ним из окна столовой. Её пальцы судорожно сжимали край тяжёлой шторы, а сердце билось так сильно, что, казалось, мешало дышать. Ей нестерпимо хотелось выбежать, броситься ему на шею, но она медлила, боясь нарушить хрупкий момент его исцеления. Но когда её Вендиго наконец шевельнулся и медленно, всё ещё немного неверной походкой, направился в сторону особняка, она забыла о всякой аристократической сдержанности.       Дверь распахнулась, и Астория налетела на него, точно раненая птица. Драко замер лишь на мгновение, а затем широко раскрыл объятия, принимая её вес. Он прижал её к себе так крепко, что у обоих перехватило дыхание.       - Ты вернулся... вернулся, - шептала она в воротник его мантии, отчаянно борясь со слезами. Этот выдох копился в ней целый месяц, и теперь он вырвался вместе с дрожью во всём теле. - Мерлин, Драко, ты так похудел...       - А ты хорошеешь с каждой минутой, - его голос, всё ещё хриплый и надтреснутый, прозвучал с искренним восхищением. Он отстранился на дюйм, чтобы взглянуть на её лицо, и на мгновение в его серых глазах промелькнула искра прежнего Драко - того, который умел ценить красоту выше всего на свете.       Первым делом он отправился в душ. Драко стоял под обжигающими струями воды, чувствуя, как с него стекает не просто грязь, а сама память об Азкабане. Он тёр кожу мочалкой до тех пор, пока она не покраснела, смывая запах солёной сырости и безнадёжности. Тепло проникало глубоко в кости, выгоняя ледяной озноб, который, казалось, поселился там навечно. Выйдя из ванной, он с наслаждением облачился в чистую одежду - тонкий кашемировый джемпер и мягкие брюки ощущались на коже как нежнейший шёлк после Азкабана.       Когда он спустился в столовую, там его уже ждал праздничный ужин. Стол ломился от любимых блюд: запечённая утка, нежные соусы, свежий хлеб и та самая спаржа. Астория сидела во главе, её глаза сияли, и Драко видел, сколько сил она вложила в этот приём, как старалась стереть из его памяти вкус еды из Азкабана.       У него совершенно не было аппетита. Желудок, привыкший к пустоте и спазмам от холода, протестовал против обилия еды, а горло сжималось. Но, глядя на надежду в глазах жены, Драко сел рядом. Чуть сгорбившись - привычка, приобретённая в тесной камере, ещё не отпустила его плечи, - он взял приборы.       Драко ел медленно, заставляя себя проглатывать каждый кусок. Утка казалась слишком жирной, соусы - излишне пряными, но он не подал вида. Драко методично, крошка за крошкой, уничтожал всё, что лежало на его тарелке. Это был его личный подвиг ради неё. Когда последняя капля соуса исчезла с фарфора, он отложил нож и вилку и поднял взгляд на Асторию.       - Спасибо, - тихо сказал он, накрывая её руку своей. - Это был лучший ужин в моей жизни.       В этот момент он не врал. Не вкус еды сделал его лучшим, а то, что он наконец-то сидел в своём доме и рядом была женщина, которая не предала его. Драко был искренне рад возвращению, хотя тень прожитого месяца всё ещё лежала на его плечах тяжёлым, невидимым плащом. Под конец срока силы начали иссякать и Патронус давался всё труднее, серебряная выдра тускнела, и дементоры, почуяв его слабость, подступали всё ближе. Последние дни тянулись мучительно долго, превращаясь в липкую серую патоку. И вот теперь он был дома. Ощущение было странным: не то чтобы ему стало внезапно хорошо, но та оглушительная пустота, что грызла его в камере, наконец затихла.       - Тебе нужно лечь пораньше, - мягко предложила Астория, коснувшись его локтя.       Драко лишь качнул головой. Стены, даже родные и роскошные, всё ещё пугали его. Ему нужен был воздух. Они вместе вышли в сад, где майское солнце уже клонилось к закату, окрашивая поместье в медовые тона. Драко сел на старую мраморную скамью, сбросил туфли и с детским восторгом зарылся босыми ногами в густую и прохладную траву. Он щурился, ловя лицом последних зайчиков, играющих на листве, и тихо, надломленно смеялся. Просто от того, что трава была настоящей, а не фантомной.       В какой-то момент Астория порывисто подалась вперёд и поцеловала его. Драко на мгновение растерялся, замер, а затем почувствовал, как её ладонь осторожно легла ему на грудь, прямо над сердцем, которое всё ещё билось неровно. Как опытный мужчина, он мгновенно считал этот жест. Понял и намёк, и ту жертвенность, что стояла за ним.       Он мягко, но решительно перехватил её руку и отстранился, хоть его тело мучительно заныло в протесте.       - Ты не должна предлагать себя мне только потому, что я отсидел срок в Азкабане, куда угодил исключительно по собственной глупости, - ласково и без тени упрека сказал он.       - Я просто... я хочу согреть тебя, Драко, как жена - прошептала она, опуская глаза.       - А сама-то ты хочешь секса? - прямо спросил он, прекрасно зная ответ.       - Нет, но... я знаю, что тебе бесконечно мало того, что я даю тебе, и я хотела...       Астория вспыхнула, густой румянец залил её бледные щеки. Драко вздохнул, поднёс её тонкую кисть к губам и нежно запечатлел поцелуй в самую ладонь.       - Послушай меня. Ты знаешь, что ценность нашего брака совсем в ином, - честно произнёс парень, глядя ей в глаза. - Мне не нужно от тебя больше того, что у нас уже есть.       Он не лгал. Секс был прекрасным процессом, но в нём было мало радости, когда ты чувствовал, что партнёр лишь отдает долг, не получая удовольствия сам. Астория была такой отчасти из-за воспитания, отчасти из-за своей хрупкой болезни, о которой Драко знал с самого первого дня их союза и отчасти из-за того неудачного первого месяца.       - Ты и без того лучшая жена на свете, - добавил он с лёгкой, обезоруживающей улыбкой. - А что касается этого... ну, я ведь неплохо справляюсь и сам, верно?       Вендиго негромко рассмеялся собственной вульгарной шутке, и этот смех, такой живой и земной, разбил остатки напряжения. Астория покраснела ещё сильнее, до кончиков ушей, и спрятала лицо у него на плече, крепко прижавшись к его груди.       Для неё эта грубоватая шутка стала самым прекрасным признанием в любви. Она знала, что многие мужчины в его положении давно бы завели интрижки на стороне, оправдывая себя «потребностями», но Драко хранил ей верность. Он выбрал её - со всеми её слабостями и тишиной их спальни. И хотя интуиция подсказывала ей, что между ним и Гермионой в той камере что-то произошло, Астория была спокойна. Она знала своего мужа: если там и были поцелуи, то они были лишь спасительным лекарством, горькой попыткой выжить, которая никогда не перерастёт в предательство их семейного очага.       Они сидели в тишине сада, и Драко продолжал перебирать её пальцы, наслаждаясь тем, что сегодня ему не нужно торговать своим счастьем ради сна.       Когда вечер мягко принял Мэнор в свои объятия, окутав поместье сиреневыми сумерками, Драко и Астория разошлись по своим комнатам. Малфой лёг в постель, которая после узкой койки Азкабана казалась огромной. Он ворочался, сбивая простыни в тяжёлые узлы. Солнцелов, жадно впитавший свет за день, сиял слишком ярко, почти агрессивно, напоминая Драко о блеске золотых волос и янтаре глаз, который он так отчаянно пытался выжечь из памяти.       Проворочавшись около получаса, он понял, что сон не придёт. Тишина дома давила на уши сильнее, чем крики спятивших узников в тюрьме. Драко поднялся, накинул шёлковый халат и, повинуясь какому-то болезненному инстинкту, отправился на чердак. Его пальцы дрожали, когда он вводил пароль на массивной дубовой двери. Щелчок замка прозвучал в ночной тишине как выстрел.       В пыльной полутьме чердака, среди старых сундуков и забытых портретов, высилось нечто огромное, скрытое под тяжёлым слоем серой ткани. Это было зеркало Еиналеж. Драко нашёл его в первый год службы в аврорате, во время рейда по заброшенным поместьям. Весь мир считал, что древний артефакт разбит или утерян, но Малфой не сдал его. Он укрыл его здесь, запер под замок, как свою самую постыдную и прекрасную тайну.       С резким, яростным звуком он содрал ткань. Полотнище опало на пол, подняв облако пыли, и в резной золотой раме вспыхнуло отражение.       Драко сел на пол в позу лотоса прямо перед зеркалом. Около минуты он неподвижно смотрел на свое осунувшееся, измождённое лицо, на тёмные круги под глазами и шрам на шее. А затем... затем стекло подёрнулось лёгкой дымкой, и мир внутри зеркала изменился.       Он увидел их. Двух своих девочек. Они обе смотрели на него из глубины зеркала.       Гермиона и Миранда сидели теперь рядом с ним. Девушка обнимала его за плечи, а Миранда что-то увлечённо рассказывала, жестикулируя тонкими пальчиками - точной копией его собственных. Он смеялся, поглаживая девочку по кудрявым волосам. В этом мире не было Азкабана, не было предательства, не было Вендиго. Там было только бесконечное лето и они - его семья, которой никогда не существовало в реальности.       Драко подался вперёд, прижимаясь лбом к холодному стеклу, словно желая провалиться. Он знал, что это ложь. Знал, что это зеркало убивает живых, подменяя реальность мечтой. Но сейчас, в тишине майской ночи, Драко Малфой был готов отдать остаток своей жизни за то, чтобы просто посидеть в этой пыли ещё немного, глядя, как две его самые большие потери делят на двоих один счастливый солнечный день.       В первый раз это случилось в разгар рейда. Случайно. В пылу обыска он сорвал ткань с массивной рамы и замер, забыв, как дышать. Из глубины стекла на него смотрела Гермиона - та самая, что ушла от него всего два месяца назад, оставив в душе выжженную прерию. Но в зеркале она не уходила. Девушка стояла рядом, поправляя его аврорский значок, и улыбалась так, будто весь мир принадлежал им двоим.       Так началось его падение. Его персональный наркотик, его вторая, параллельная жизнь.       Каким бы невыносимым ни был реальный мир с его судами, косыми взглядами коллег и холодным одиночеством Мэнора, у Драко всегда был лаз в кроличью нору. Там, в золочёной раме, история пошла правильно. Там не было войны, не было меток на предплечье и доносов. В той реальности он женился на своей валторне, и они поселились в том самом особняке в Кенте, среди цветущих вишен. Там он был лучшим аврором Министерства, которого уважали, а не терпели.       Там он стал отцом.       Драко месяцами наблюдал, как округляется живот зеркальной Гермионы. Он видел рождение их дочери и назвал её Мирандой - имя, сошедшее со страниц Шекспира, как имя его жены. Иногда грани стирались. Реальность мешалась с вымыслом, как в тот день в «Трёх мётлах», когда он заговорил с настоящей Грейнджер о вещах, которые происходили только в его голове.       Но ему было плевать. Без зеркала он бы не выдержал этого мира и недели.       Поэтому он приполз к нему и сейчас, едва сойдя с азкабанской баржи. Здесь, в пыли чердака, не было женщины, которая предала его и отправила в камеру. Здесь была только его Гермиона, которая нежно касалась его щеки, и Миранда - его маленькая, красивая девочка с серыми глазами и непослушными кудрями. Плевать, что он её выдумал. Плевать, что она существовала только в зазеркальном эфире. Для Драко этого было достаточно, чтобы сердце продолжало качать кровь.       Порой он пытался завязать. Завешивал зеркало, клялся себе больше не подниматься на чердак, но реальность давила на плечи бетонной плитой, и он снова возвращался. Он часами сидел на холодном полу, глядя, как они с Гермионой танцуют под тихую музыку, как читают книги, сидя в обнимку у камина, как вместе готовят тот самый - никогда не подгорающий в зеркале - омлет. Он видел, как растёт его дочь, как она делает первые шаги и произносит первое слово, хоть и не слышал его.       А потом Драко возвращался «туда», где не было ничего. И жил ожиданием следующего раза.       Чёртово зеркало стало его анестезией. Он был заложником золочёной рамы, добровольно сдавшимся в плен иллюзии, которая медленно, но верно выпивала из него остатки жизни.       Драко долго, неотрывно смотрел на то, как зеркальная Гермиона укрывает Миранду пледом, пока его собственные веки не отяжелели. Парень уснул прямо там, на пыльном полу чердака, прижавшись лбом к холодному стеклу, за которым всегда светило солнце и никто никогда не уходил навсегда.       Ближе к полуночи на чердак, стараясь не шуметь половицами, проскользнула Астория. Пароль не был для неё секретом, ведь когда-то давно Драко сам сообщил его ей «на всякий случай». И этот случай наступал слишком часто.       Она подошла к спящему мужу, чьё дыхание в пыльной тишине чердака казалось прерывистым и тяжёлым. Увидев, что он забылся сном прямо на жёстких досках, Астория приглушённо вздохнула. Девушка уже не в первый раз находила его здесь, у подножия этого золочёного монстра. Она никогда не спрашивала, что именно он там видит, и не требовала признаний, но в глубине души подозревала: там, за стеклом, разворачивается жизнь, которая была для Драко в сто крат прекраснее и нужнее реальности. И она не смела его за это осуждать.       На секунду Астория позволила себе бросить взгляд на зеркальную гладь. Она привычно увидела там себя - седоволосую, со спокойным лицом, изрезанным сеточкой благородных морщин. Старая Астория в зеркале улыбалась ей, дышала полной грудью и выглядела пугающе здоровой. Многих бы зрелище собственной старости привело в ужас, но для неё это была самая несбыточная, самая жестокая мечта.       Астория тряхнула головой, отгоняя наваждение, и опустилась на колени рядом с мужем. Она осторожно подложила под его голову принесённую с собой подушку и укрыла его плечи тёплым пледом. Вглядевшись в его лицо в неровном лунном свете, она внезапно вздрогнула и замерла.       На впалых щеках Драко поблёскивали ещё влажные дорожки от слёз.       Ей стало по-настоящему жутко. За четыре года совместной жизни она видела его в самых разных состояниях: в ярости, в беспамятстве после заданий, в глухой депрессии и ледяном безразличии. Но плачущим - никогда. Даже после судов, даже в день похорон матери его глаза оставались сухими, как песок пустыни. Предательство Гермионы ударило по нему с такой силой, которую он не смог скрыть даже за стальными щитами своей окклюменции.       - Драко, Драко… - шепнула она, нежно перебирая его волосы. Только Астория видела, какие из прядей были платиновыми от природы, а какие - безвозвратно поседели раньше времени, выжженные стрессом и страхом. Ей было невыносимо, до физической тошноты больно за него. За его сломанную гордость, за его вечный бег в никуда, за его верность призракам.       Вздохнув, она осторожно проскользнула к нему под руку, стараясь не разбудить. Драко во сне инстинктивно притянул её ближе, ища тепла, и они уснули вдвоём на холодном полу, под присмотром двух реальностей: той, где они были глубоко несчастны, и той, где их обоих ждала невозможная, сияющая жизнь.        *** Итак, что я хочу сказать. Во-первых, браво Saaipu1306. Когда ты в первой же главе угадала про зеркало, я офигела и всячески сбивала тебя с толку. Шикарно! Браво. Расскажи, как ты это поняла без подсказок. Во-вторых, важно вот что. Паршивая была активность по главе. Я не буду рассказывать как важно за регулярность автора хотя бы не лениться нажимать "жду проду", буду злой и лаконичной - если в этой главе тоже будет не так много отзывов и вы не будете нажимать кнопку, то главы не следующей неделе не будет. Я уезжаю в понедельник в очень тяжелую командировку и в пятницу по возращению могу и не вешать главу, раз мне нужно уговаривать часть аудитории на простые действия. В-третьих... ну хорошая же глава, а?