Глава 8: «Трещина в ледяном доспехе»

Проведя еще около часа в душном зале, Аделия чувствовала, как улыбка застывает на лице восковой маской. Она вежливо фотографировалась с коллегами, обменивалась дежурными фразами и с ледяным спокойствием отбивалась от журналистов. — Аделия, какой контент вы планируете? Будет ли триксель в короткой? На какое место вы рассчитываете без поддержки основной команды? — вопросы жалили, как осы. — Моя цель — чистый прокат. Остальное решит лед, — отвечала она, мечтая лишь об одном: тишине. Наконец, улучив момент, когда внимание прессы переключилось на итальянскую сборную, Аделия ускользнула из зала. Ноги сами повели ее прочь от софитов. Бродя по пустым коридорам старинного палаццо, где проходил прием, она заметила неприметную винтовую лестницу и узкую дверь. Толкнув её, Аделия оказалась на крыше. Милан лежал перед ней, как на ладони. Вечерний город кутался в сиреневые сумерки, прошитые золотыми нитями уличных фонарей. Вдали величественно вздымались шпили Дуомо, похожие на застывшее каменное кружево, а внизу пульсировала жизнь: крошечные огни машин, неоновые вывески кафе и едва слышный гул большого города. Воздух здесь был прохладным и чистым, пахнущим дождем и далекими Альпами. Аделия сделала глубокий вдох, закрыв глаза. Весь этот хаос остался за дверью. Завтра — тренировка. Завтра приедет Даниил, и начнется настоящая работа. «Интересно, придет ли Илья посмотреть мой прокат?» — мысль промелькнула внезапно, уколов осознанием. «Стоп. Почему я вообще о нем думаю?» — Аделия тряхнула головой, пытаясь отогнать навязчивый образ. — «Он — "Бог квадов". У него своя лига, свои цели. И эта Алиса... Она права, они выглядят как идеальный дуэт. Если она так ревнует, значит, там всё серьезно. Да и какое мне дело? Этери Георгиевна права: он — враг. Красивый, улыбчивый, но враг. Его задача — победить, моя — не сломаться». Она прикоснулась к холодным перилам крыши. Но почему-то, как только она закрывала глаза, перед ней всплывал не лед и не баллы в протоколе, а его взгляд там, на балконе. Искренний. Уставший. Совсем не такой, как на обложках. И то, как он высвободил руку из хватки Алисы... «Аделия, соберись! Ты здесь не для того, чтобы изучать цвет глаз американского чемпиона. У тебя в программе два сложнейших четверных. Одно падение — и все эти жертвы, травмы, — всё будет зря. Ты — "сталь", забыла? Сталь не чувствует тепла. Сталь не мечтает о прогулках по Милану. Ты должна быть механизмом. Безупречным, холодным, точным». Она прижала ладони к горящим щекам. «Но почему тогда сердце бьется так, будто я зашла на каскад 4-3-3? Почему этот аромат его парфюма до сих пор преследует меня? Это просто стресс. Просто нехватка кислорода. Завтра я увижу его на льду, и всё встанет на свои места. Он будет конкурентом. Я буду бойцом. И никакой "химии", никакого шепота на балконах. Только лед. Только работа». — Ты тоже пришла послушать тишину? — раздался тихий голос за спиной. Аделия замерла. Она узнала бы этот голос из тысячи. Сердце предательски пропустило удар, а затем зачастило, нарушая все её внутренние приказы «собраться». Илья стоял в дверном проеме, с пиджаком в руках, с расстегнутым воротником рубашки, и в лунном свете он казался частью этого ночного, запретного Милана. Илья деликатно отбивался от репортеров и фотогорафов. Вспышки камер слепили, а одинаковые вопросы о «пятерном прыжке» и «дуэли с гравитацией» вызывали глухое раздражение. Он был главной мишенью прессы, золотым мальчиком, от которого требовали не просто победы, а чуда. Оставив Алису ворковать с итальянскими репортерами, он покинул зал. Ему хотелось исчезнуть. Ноги повели его к той же малозаметной двери. Толкнув ее, он вышел на крышу и замер. Там, у самого края парапета, на фоне иссиня-черного миланского неба, замер хрупкий, почти невесомый силуэт. Илья сразу узнал этот неповторимый разворот плеч — гордый, прямой. Она стояла абсолютно неподвижно, сложив руки на груди, словно пытаясь удержать внутри себя остатки тепла, и в этой позе было столько одиночества и одновременно скрытой силы, что у Ильи перехватило дыхание. — Ты тоже пришла послушать тишину? — тихо спросил он. Аделия обернулась. Илья увидел в её глазах смятение, которое зеркально отражало его собственное. — Прости за то, что было внизу, — он подошел ближе, останавливаясь у перил. — Поведение Алисы... это часть игры. Менеджеры, пресса, мой отец — им нужна красивая картинка. «Золотая пара» продается лучше, чем одинокий атлет. Я ужасно устал от этого театра. Он оперся локтями о холодный камень, глядя на мерцающий Милан. — Все ждут от меня только золота. Особенно отец. Для него я не сын, я инвестиция, которая обязана окупиться. Иногда мне кажется, что под этой формой сборной нет человека — только набор функций и безупречно настроенных мышц. Аделия слушала, не перебивая. Она медленно кивнула, и её голос прозвучал в унисон с его признанием: — Мне тоже страшно, Илья. Я здесь почти одна. На меня смотрит вся страна, и если я не войду на пьедестал... я не знаю, как буду смотреть в глаза Этери Георгиевне. Как вернусь домой. Это давление...голос задрожал. Вечерний ветер усилился, и Илья заметил, как Аделия вздрогнула. Тонкая ткань платья не защищала от февральской прохлады, а локоны метались по её плечам. В этот миг он увидел не «Стальную Аделию», а хрупкую, замерзшую девочку. Ему до боли в груди захотелось укрыть её — не только от ветра, но и от всех этих ожиданий, тренеров и страхов. Он снял свой тяжелый пиджак и накинул ей на плечи. — Да, — произнес он, поправляя воротник на её шее. — Мы привыкли жить по чужим сценариям. Но давай хотя бы сейчас побудем собой. Без планов и без давления. Аделии мгновенно стало тепло. Запах его парфюма и дорогой ткани окутал её, даря странное чувство безопасности. Глядя на ночной город, они начали говорить — не как чемпионы, а как старые друзья. Оказалось, что оба любят собак, но из-за графиков не могут проводить с ними достаточно времени. Они спорили о любимых напитках и удивлялись разнице климата: Илья описывал влажные зимы Вирджинии, а Аделия со смехом рассказывала о московских морозах в -30°C, когда ресницы покрываются инеем за пять минут. Илья вдруг достал бумажник и показал ей помятую записку. — Это от дедушки Валеры. Он остался в России. Отец с ним не общается, но дед всегда говорил, что лед — это мои крылья, а не клетка. Мне его очень не хватает здесь. Мы с отцом... мы слишком разные. Он видит цифры, а я — полет. Аделия в ответ призналась, как тренировалась сквозь невыносимую боль после травмы, скрывая слезы от Даниила и Этери, чтобы её не сняли с олимпийского цикла. — Приезжай в Москву, Илья, — вдруг тихо сказала она. — Когда всё закончится. Я покажу тебе свои любимые уголки. Там есть места, где время замирает. Они проболтали почти до полуночи, пока тишину не нарушил строгий голос охранника: — Signori, scusate! Здание закрывается. Мероприятие окончено. Возвращение в реальность было резким. Они вместе шли по пустым коридорам к жилым блокам. Возле двери Аделии наступил момент прощания. Она бережно сняла пиджак и протянула его Илье. — Спасибо за вечер. Придешь завтра на мою тренировку? Мне будет... спокойнее, если ты будешь там. — Я приду, — пообещал он, забирая пиджак. Его пальцы на секунду коснулись её руки. Аделия сделала робкое, почти невесомое движение вперед, желая поцеловать его в щеку, но остановилась. Пропасть между их мирами всё еще была слишком велика. Они просто крепко пожали друг другу руки. Аделия закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось в груди, как птица, внезапно обретшая свободу. А по ту сторону стены, в соседнем номере, в точно такой же позе стоял Илья. Ледяная броня не просто дала трещину — она начала таять, обнажая живые, испуганные и прекрасные души, которые нашли друг друга вопреки всем олимпийским законам.