Часть 13. Ультиматум

После утреннего построения группа разбрелась кто куда. Бизон ушел в штаб — разбирать бумаги, Ума — следом, с папкой под мышкой. Опер объявил, что будет «творить», и устроился на скамейке у крыльца с блокнотом. Лекарь сел рядом — читать свою средневековую муть. Сармат вышел через десять минут. Хотел было идти в спортзал, но Опер окликнул: — Командир, посиди с нами. Вдохновение нужно разделять, иначе оно испаряется. — С чего бы ему испаряться? — спросил Сармат, но сел. — Солнце мешает, — Опер прищурился на низкое северное светило. — Творческий процесс требует сумрака. — Так иди в казарму, — посоветовал Лекарь. — Там душно, — отмахнулся Опер. — А здесь простор. И ты, Сармат, сидишь как скала. На тебя посмотришь — и сам становишься устойчивее. Как булыжник. — У тебя булыжник ассоциируется с устойчивостью? — спросил Лекарь. — А с чем ещё? С полётом? — С болью в пояснице, — честно ответил Лекарь. Сармат усмехнулся уголком губ, но промолчал. Сидел, смотрел на плац, на лес за ограждением, на штабное крыльцо. Из штаба вышла Ума. Без папки, с кружкой кофе. Остановилась на верхней ступеньке, сделала глоток. Опер поднял голову. — Ума! — крикнул он. — Иди к нам! Тут солнце, воздух, Лекарь булыжниками кидается! — Я не кидаюсь, — спокойно ответил Лекарь. — Я их храню. Для истории. Ума усмехнулась, спустилась с крыльца, подошла. Села на скамейку рядом с Опером. — Что пишем? — спросила, заглядывая в блокнот. — Поэму, — важно ответил Опер. — «Баллада о северных нерпах». — А мы там будем? — спросила Ума. — Вы — центральные персонажи. Я, например, описываю себя как «поэт в броне, с душой нараспашку». Лекарь — «врачеватель с каменным сердцем». Бизон — «грозный командир, которого боятся даже чайки». — А чайки при чём? — спросил Лекарь. — Они главные зрители, — объяснил Опер. — Северные чайки — птицы суровые. Их впечатлить — это успех. Ума рассмеялась — коротко, но звонко. Опер просиял. В этот момент из штаба вышел Бизон. Остановился на крыльце, достал сигарету, закурил. Смотрел на группу — прищурившись, будто изучал. Сармат перевёл взгляд с Умы на Бизона и замер. Что-то было в этом взгляде командира. Не ревность. Не злость. А что-то другое — внимательное, тёплое, почти отцовское. Бизон смотрел на Уму, которая смеялась рядом с Опером, и... не напрягался. Вообще. — Ты чего завис? — спросил Лекарь, заметив его застывший взгляд. — Да так, — Сармат кивнул в сторону штаба. — Командир наш наблюдает. — Он всегда наблюдает, — отмахнулся Опер. — Это его работа. — А мне кажется, он не за группой наблюдает, — тихо сказал Сармат. — А за кем? — спросил Опер, не поняв. Ума перестала смеяться. Посмотрела на Сармата — коротко, с каким-то предупреждением. Потом перевела взгляд на Бизона. Бизон сделал вид, что рассматривает горизонт. — Ладно, — Ума встала. — Пойду я. Документы ждут. — А стихи? — расстроился Опер. — Стихи потом почитаешь. Всем составом. На плацу. Под аплодисменты. Она ушла к штабу. Бизон пропустил её в дверь — вроде бы случайно, вроде бы по-деловому. Но Сармат заметил, как командир чуть задержал руку на дверной ручке, пропуская её вперёд. Обычный жест. Вежливый. Но в нём было что-то... давнее. Отработанное. — Интересно, — сказал Сармат вслух. — Что именно? — спросил Лекарь. — А то, что командир наш никогда небыл женат, — сказал Сармат. — И зам у него — женщина. Оба свободны. Оба на базе живут. — Ты про что? — Опер насторожился. — Ни про что, — Сармат покачал головой. — Просто наблюдаю. — Наблюдай дальше, — посоветовал Лекарь. — Только не вслух. У нас тут стены ушастые. Сармат усмехнулся и замолчал. Через час в спортзале Опер отрабатывал удары по груше. Ума стояла рядом — они готовили какую-то связку для рукопашного боя. — Сделай шаг шире, — командовала Ума. — Ты узко ставишь ноги, тебя свалят. — А ты не вали, — ответил Опер, перестраиваясь. — Я сейчас проверю. Ума сделала подсечку — быструю, профессиональную. Опер устоял — покачнулся, но удержался. — О, — удивилась Ума. — Прогресс. — Я весь прогресс, — гордо сказал Опер. — Я поэт в теле атлета. — Ты поэт с плохой координацией, — поправила Ума. — Давай ещё раз. Бизон сидел на скамейке у стены, пил кофе из термоса, смотрел. Сармат пришёл следом — сел рядом. — Смотри, — сказал он, кивнув на пару. — Смотрю, — ответил Бизон. — Не ревнуете? Бизон медленно повернул голову. — К кому? — К ним, — Сармат кивнул на Уму и Опера. Бизон помолчал. Потом усмехнулся. — Сармат, ты сегодня какой-то... философ. Не выспался? — Выспался. Просто заметил. — А я заметил, что ты вместо того, чтобы на тренировку смотреть, на меня смотришь, — Бизон отхлебнул кофе. — Ты командира проверяешь? — Нет, — Сармат покачал головой. — Я пытаюсь понять... — Что? — Бизон смотрел прямо. — Как вы это делаете? — спросил Сармат. — Быть рядом каждый день и не... — И не что? Сармат замолчал. Бизон посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Уму — она как раз поправляла Оперу стойку, касалась его плеча, локтя — сухо, профессионально, никакого намёка. — Ты про неё? — спросил Бизон тихо. — Я ни про кого, — ответил Сармат. — Врёшь, — Бизон усмехнулся. — Но ладно. Отвечу: я просто знаю, что некоторые вещи важнее. Группа. Дело. Дисциплина. А остальное... остальное приходит, если ты готов ждать. И не дёргаться. — А если не готов? — Тогда ты рискуешь потерять всё, — Бизон допил кофе. — И дело, и... остальное. Он встал, хлопнул Сармата по плечу. — Ты помягче с ней. Она не железная, хоть и профайлер. — Я... — начал Сармат. — Молчи, — перебил Бизон. — Я ничего не видел. Я вообще слепой. Он ушёл к выходу. У стола задержался, посмотрел на Уму. — Ума, — сказал он. — Закончили. У тебя отчёт через час. — Поняла, — ответила она, не оборачиваясь. Бизон вышел. Опер посмотрел ему вслед, потом на Сармата. — О чём вы говорили? — О погоде, — ответил Сармат. — Ага, — Опер не поверил, но лезть не стал. — Ладно, давай дальше. У меня тут Ума стойку поправила, а самому надо запомнить... Вечером группа сидела в столовой. Бизон — во главе стола, Ума — справа, с планшетом, делала вид, что сверяет наряды. Опер и Лекарь — напротив. Сармат и Дана — с торца. Дана ковыряла вилкой рыбу. Сармат подвинул к ней солонку. — Спасибо, — сказала она. — Всегда пожалуйста. Опер поднял голову. — Сармат, а ты сегодня прямо джентльмен. С утра солонки подвигаешь, на разминке вон как помогал... — Опер, — перебил Лекарь. — Что? — Ешь давай. — Я и ем. Я просто заметил. — Замечай в блокнот, — посоветовал Бизон. — У тебя поэма недописана. — А вы читали? — оживился Опер. — Нет. И не буду, пока не допишешь. — Жестоко, — вздохнул Опер, но в рыбу полез. Ума усмехнулась, не поднимая головы от планшета. Бизон посмотрел на неё — коротко, незаметно для остальных. Но Сармат сидел напротив и видел этот взгляд. Тёплый, спокойный, свой. «Как он это делает? — подумал Сармат. — Рядом с ней, каждый день, и не срывается?» Он перевёл взгляд на Дану. Она жевала рыбу, смотрела в тарелку. Обычный ужин. Обычная группа. А внутри — всё кипело. После ужина Дана вышла на крыльцо. Сармат хотел пойти за ней, но передумал. Сегодня Бизон сказал — «не дёргайся». Может, он прав. Вместо этого он подошёл к Оперу, который сидел на скамейке и строчил в блокноте. — Покажи, — сказал Сармат. — Что? — Поэму. Опер подозрительно посмотрел на него. — Ты серьёзно? — Ага. Опер протянул блокнот. Сармат пробежал глазами: «На северном ветру, где холод стал родным, Стояла группа "Нерпа" — и каждый был как сталь. Один — с ножом, другой — со стихом, третий — с булыжником...» — Булыжник — это Лекарь? — спросил Сармат. — Образно, — пояснил Опер. — Это символ стойкости. Ты просто не понимаешь высокого штиля. — А это про кого? — Сармат ткнул в строчку: «А двое молчали, смотрели в одну даль, и ветер между ними чертил свою печать...» Опер забрал блокнот. — Это художественный вымысел. Не ищи совпадений. — Ага, — Сармат усмехнулся. — Художественный. Он отошёл к перилам, закурил. Из казармы вышел Лекарь, встал рядом. — Стихи оценил? — Ага, — кивнул Сармат. — Он там нас всех описал. — И нас с тобой? — И нас. — Хорошо, что не с булыжниками, — сказал Лекарь. — А то я бы обиделся. — У тебя булыжник уже есть. — Это другое. Это подарок командира. А стихи — это творчество. — Ты сегодня философ, — заметил Сармат. — Я врач, — поправил Лекарь. — Врачи мыслят широко. Особенно когда за окном Север и нечем заняться. Они помолчали. — Сармат, — сказал Лекарь. — А? — Ты сегодня на Бизона смотрел. Внимательно. — Ну? — И что увидел? Сармат выдохнул дым. — То, что раньше не замечал, — сказал он. — И что теперь? — Не знаю, — Сармат затушил сигарету. — Буду смотреть дальше. Лекарь кивнул, похлопал его по плечу и ушёл в казарму. А Сармат остался на крыльце — смотреть на звёзды и думать. О том, что даже командиры — живые люди. И что молчать иногда труднее, чем говорить.

***

Опер вернулся из Мурманска на день раньше. Никого не предупредил — просто вошёл в казарму, бросил рюкзак на койку и сел, уставившись в стену. Лекарь читал в углу — на этот раз что-то про анатомию XVI века. Увидел Опера, отложил книгу. — Ты чего раньше? — Поезд пришёл, — глухо ответил Опер. — А чего не сказал? Мы бы встретили. — Не надо было. Лекарь посмотрел на него внимательно. Опер выглядел так, будто его выжали. Глаза красные, плечи напряжены. — Поссорились? — спросил Лекарь. Опер промолчал. — С женой? — Не твоё дело, — ответил Опер, но без злости. Просто устало. — Ладно, — Лекарь не стал лезть. — Чай будешь? — Давай. Они пошли на кухню. Лекарь поставил чайник, достал кружки. Опер сел за стол, обхватил голову руками. — Она хочет, чтобы я перевёлся, — сказал он. — В Питер. В кабинет. Лекарь молчал. — Говорит, если не переведусь — она уедет с Катей к маме. Насовсем. Поставила срок — месяц. — Жёстко, — заметил Лекарь. — Я не могу в кабинет, — Опер поднял голову. — Бумаги, рапорты, совещания... Я там сдохну. Но и без них не могу. — А без неё? Опер не ответил. Чайник закипел. Лекарь заварил чай, поставил кружку перед Опером. — Пей, — сказал он. — С мятой. Успокаивает. В казарму зашла Дана — с мокрыми волосами после душа. Увидела Опера, кивнула. — Приехал? — Ага. — Чего такой? — Устал, — коротко ответил Опер. Дана не стала спрашивать. Профессиональная привычка — не лезть, когда человек закрылся. Она села на свою койку, начала расчёсывать волосы. Сармат появился через минуту. Заметил Опера — остановился. — Ты сегодня? — Сегодня, — ответил Опер. — По делу? — Нет. Так. Отдохнуть блин. Сармат усмехнулся, но не стал копать. Сел на свою койку, достал нож — начал точить. Движения ровные, спокойные. Дана мельком глянула на него. Потом на Опера. Потом снова на Сармата. — Вы сегодня оба какие-то, — сказала она. — Какие? — спросил Сармат. — Хмурые. — Устали, — ответил он. — Ага, — Дана усмехнулась краешком губ. — Служба — не сахар. Она встала, пошла на кухню — налить себе чая. Сармат проводил её взглядом. — Смотри не порежься, — сказал Опер, кивнув на нож. — А? — На Дане взгляд задержал. Нож чуть мимо не прошёл. Сармат посмотрел на свою руку — пальцы действительно сбились с ритма. — Ерунда, — сказал он, продолжая точить. — Ну-ну, — Опер и вышел на улицу. На крыльце Опер курил один. Мимо проходила Ума — с папкой в руках, из штаба. — Ты чего такой? — спросила она, остановившись. — Дома проблемы, — ответил Опер. — Расскажешь? Опер выпустил дым. — Жена хочет, чтобы я уехал. В Питер. В кабинет. Ума прислонилась к перилам. — А ты? — Не хочу. — Это выбор, — сказала она. — Тяжёлый. — Ага. — Ты её любишь? Опер удивился — Ума редко задавала личные вопросы. — Люблю, — сказал он. — И дочку люблю. Но если я уеду — я там с ума сойду. Кабинеты, бумаги, планёрки... — А здесь? — А здесь я живу, — Опер посмотрел на залив. — По-настоящему. Ума помолчала. — Знаешь, — сказала она тихо. — иногда единственный правильный ответ — не подчиняться ультиматуму, даже ценой потери обеих сторон. Потому что тот, кто вынуждает выбирать между двумя своими частями, уже нарушил главный закон любви — её безусловность. Опер замер. Весь. Как перед прыжком. — Ты меня не понял, — продолжал Ума. — Я не говорю: иди и скажи ей это. Я говорю про тебя. Про твою голову. Про то, как тебе самому с собой остаться. Ты сейчас мечешься между двумя ответами. А ответа нет. И не будет. Потому что правильный выбор в такой ловушке — не выбирать. Не потому что ты трус. А потому что любой выбор убьёт ту часть тебя, без которой ты перестанешь быть человеком. — Но она уйдёт, — сказал Опер. — Если я не выберу её — она уйдёт. — Уйдёт, — кивнул Ума. — Или не уйдёт. Не в этом дело. Дело в том, что если ты сейчас подчинишься ультиматуму — ты начнёшь умирать по чуть-чуть каждый день. Сначала внутри. Потом снаружи. А если не подчинишься — ты останешься живым. Раненым, одиноким, злым от боли — но живым. И целым. — И что мне делать? — спросил Опер. Голос сел. — Ничего, — сказал Ума. — Не делать. Не решать. Сказать себе: «Я не выбираю между смертями. Я выбираю жить дальше с этим ножом в груди. И посмотрю, кто первый моргнёт». Ты не обязан давать ей ответ утром. Ты не обязан решать сейчас. Ты имеешь право сказать: «Я не могу. Я люблю вас обеих. И я остаюсь там, где стою». — А если она уйдёт? — повторил Опер. — Значит, уйдёт, — пожал плечами Ума. — Но тогда ты будешь знать: ты не предал себя. И когда боль отпустит — а она отпустит — ты посмотришь в зеркало и не отвернёшься. Это дороже любой семьи, которая требует, чтобы ты отрезал себе руку в доказательство любви. Опер молчал. Долго. Где-то за окном хлопнула дверь. — Ты советуешь мне не выбирать, — сказал он наконец. — Я советую тебе не убивать себя, — ответил Ума. — Остальное — как Бог даст. Завтра будет новый день. А послезавтра — ещё один. Ты не обязан иметь ответ сегодня. Ты обязан только одно: не сломать себя в угоду чужому ультиматуму. Всё. Опер затушил сигарету. — Спасибо, Ума, — сказал он. — Ты лучше всякого психолога. — Я знаю, — она улыбнулась и ушла в штаб. Опер остался один. Посмотрел на небо. На кухне Дана налила чай, села напротив Лекаря. Тот уже допивал свою кружку. — Тяжёлый у нас Опер, — сказал Лекарь. — Семья, — кивнула Дана. — Все через это проходят. — Ты проходила? — Да, — она отхлебнула чай. — Когда мужа не стало, я думала, что не выдержу. А потом поняла — надо жить. Ради Пашки. Ради мамы. — А ради себя? Дана посмотрела на него. — А ради себя — потом, — сказала она. — Если получится. Лекарь кивнул, помолчал. — Знаешь, я иногда думаю, — сказал он. — Что было бы, если бы я тогда остался. Не развёлся. Попробовал ещё раз. — И что? — Думаю, ничего бы не изменилось, — он усмехнулся. — Я бы всё равно торчал на базе. Читал бы книги про ампутации. А она бы всё равно плакала по ночам. — Но ты бы не знал, что не изменилось, — сказала Дана. — А так — знаешь. — Ты философ, — заметил Лекарь. — Профайлер, — поправила Дана. — Профайлеры тоже о жизни думают. Она допила чай, встала. — Пойду. Сармат там нож точит. Надо проследить, чтобы пальцы не отрезал. — А тебе не всё равно? — спросил Лекарь с лёгкой хитринкой. — В группе все важны, — ответила Дана и вышла. Лекарь остался один. «В группе все важны», — повторил он про себя. Усмехнулся. — Ага. Особенно один.

***

В казарму зашёл Бизон. Обвёл взглядом — Опер на койке, Сармат с ножом, Дана вернулась с чаем, села на своё место. — Все в сборе? — спросил он. — Так точно, — ответил Сармат. — Опер, а ты чего раньше? — Поезд пришёл, товарищ капитан второго ранга. — Понятно, — Бизон посмотрел на него долгим взглядом. — Дома всё нормально? — Нормально, — ответил Опер. — Врёшь, — спокойно сказал Бизон. — Но ладно. Не моё дело. Через час построение. Всем быть. — Есть, — ответили хором. Бизон вышел. Опер выдохнул. — Он всегда знает? — спросил он у Сармата. — Всегда, — ответил тот. — Но лезть не будет. Если сам не захочешь. — Хороший командир, — сказал Опер. — Лучший, — согласился Сармат. Дана сидела молча, смотрела в планшет. Но краем глаза наблюдала за Сарматом. За тем, как он держит нож. Как пальцы сжимают рукоять. «Тоже переживает, — подумала она. — Только виду не показывает». Через час группа собралась на плацу. Бизон коротко объявил: — Завтра — выход в море. Проверка акватории. Готовность — к шести утра. Вопросы? — А погода? — спросил Опер. — А погода — северная, — усмехнулся Бизон. — Холодная и ветреная. Но вы привыкли. — Оптимистично, — заметил Лекарь. — А то, — Бизон хлопнул в ладоши. — Всем заниматься. Свободны. Группа разбрелась. Опер остался стоять, смотрел на залив. — Ты чего застыл? — спросил Лекарь. — Думаю, — ответил Опер. — О чём? — О том, что если Лена уедет, я буду приезжать к Кате раз в полгода. И она меня забудет. Лекарь положил руку ему на плечо. — Не забудет, — сказал он. — Дети помнят. Но ты не дай ей уехать. — А как? — Как-нибудь, — Лекарь убрал руку. — Я в семейных делах не советчик. У меня свой провал. — Ты не провал, — сказал Опер. — Ты просто... не сошлись. — Да, — Лекарь кивнул. — Не сошлись. А теперь иди, отдохни. Завтра рано вставать. Вечером в столовой было шумно. Кто-то из другой группы праздновал день рождения — орали песни, стучали кружками. Группа «Нерпа» сидела в своём углу. — Опер, — позвал Бизон. — Стихи прочитай. Что-нибудь про море. Про нашу службу. Опер поднял голову. — Не хочется, товарищ капитан второго ранга. — А надо, — мягко сказал Бизон. — Для души. Опер помолчал. Потом начал — тихо, без пафоса: — «Северный ветер, солёная вода, домой ты меня отпустишь не всегда. Здесь море, здесь скалы, здесь верные друзья, а дома — ждут, но не всегда я...» Он запнулся. — Не рифмуется, — сказал. — Ничего, — Бизон кивнул. — Жизнь вообще редко рифмуется. Ума, сидевшая рядом, посмотрела на Бизона — коротко, почти незаметно. Но Сармат заметил. И снова подумал о том, как они это делают — быть рядом и молчать. Дана поймала его взгляд. — Ты чего уставился? — спросила тихо. — Так, — ответил он. — Думаю. — Опять? — Ага. Она покачала головой, но ничего не сказала. Ночью Опер не спал. Лежал на койке, смотрел в потолок. — Игорь, — позвал Сармат из темноты. — А? — Ты не думай. Мы не отпустим. — Кто — мы? — Группа. Опер усмехнулся. — Ты командир? Решения принимаешь? — Нет, — ответил Сармат. — Но я могу сказать Бизону, чтобы он тебя никуда не переводил. — Не послушает. — Послушает, — сказал Сармат. — Если я скажу, что без тебя группа развалится. — Не развалится, — вздохнул Опер. — Развалится, — упрямо повторил Сармат. — Кто нам стихи будет читать? Лекарь? Он только про ампутации. Опер тихо засмеялся. — И про чуму, — добавил он. — Ещё про чуму. — Вот видишь, — Сармат тоже усмехнулся в темноте. — Оставайся. Опер помолчал. — Ладно, — сказал он. — Остаюсь. — Молодец, — Сармат отвернулся к стене. Дана слышала этот разговор. Лежала с открытыми глазами и думала о том, что у неё тоже есть выбор. И что она пока не знает, какой сделает. А где-то в штабе Бизон пил кофе и смотрел на карту. Ума сидела рядом, дремала, положив голову на сложенные руки. — Лесь, — тихо сказал он. — Ммм? — Мы справимся. — С чем? — она не открыла глаз. — Со всем. Она чуть улыбнулась и снова провалилась в сон.