Часть 4

      Следующий день начался с того,что Сплендор собирался на встречу.       "Сиди тут, не шали," — сказал Сплендор, ставя свой цилиндр на тумбочку. — "Я пойду нанесу визит вежливости местным властям. Ознакомлюсь, так сказать. Егор, ты с ней."       — Я? — пискнул Егор. — А что мне делать?       "Смотри, чтобы с ней все было в порядке. А то превращу тебя в кочергу," — добродушно пошутил Сплендор, и из его спины на мгновение выросло пару щупалец, позвякивая бубенчиками прямо перед носом парня.       Егор побледнел и кивнул, как марионетка. Дверь закрылась. В номере повисла тишина, нарушаемая лишь шумом прибоя. Я смотрела в окно, а Егор нервно переминался с ноги на ногу.       — Может, чаю? — предложил он наконец.       — Не надо.       Прошло еще пятнадцать минут. Мне стало скучно.       — Пойдем прогуляемся, — заявила я, поднимаясь с кровати.       — Но господин Спиногры… то есть, Сплендор сказал…       — Сплендор сказал «смотреть, чтобы со мной все было в порядке». Мне будет не в порядке, если я сойду с ума от скуки в этом номере. Значит, твоя обязанность — развеять мою скуку. Пойдем.       Он не посмел спорить. Мы вышли на улицу. Утренний воздух был наполнен ароматами экзотических цветов и жареной рыбы. Я шла, вдыхая свободу, а Егор семенил сзади, беспокойно озираясь.       — Расслабься, — буркнула я. — Ты же теперь часть Цирка. Должен выглядеть соответственно.       — Я пытаюсь, — простонал он, спотыкаясь о ровное место.       Освежившись в океане, я завернулись в одеяло и устроилась под зонтиком, намереваясь почитать, но вдруг до меня донёсся чарующий голос. Я подняла глаза и встретилась взглядом с самым прекрасным юношей, которого когда-либо видела. У него были длинные светлые волосы, заплетённые в небрежную косу, пронзительные голубые глаза и обворожительная улыбка. Он стоял на небольшом расстоянии от меня, держа в руках гитару и, казалось, смотрел прямо на меня, когда запел. Мне стало немного неловко от этого пристального взгляда, и я попыталась отвернуться, но не смогла оторваться от его пения. В его голосе было что-то такое завораживающее, что заставляло меня слушать и не двигаться.       Когда песня закончилась, наши взгляды снова встретились, и он улыбнулся мне еще шире. Я почувствовала, как мои щеки заливаются краской, и опустила взгляд. Вдруг он подошёл ко мне, продолжая улыбаться.       — Привет! — сказал он. — Ты, наверное, здесь новенькая? Я тебя раньше не видел. Меня зовут Алекс. А тебя?       — Настя, — прошептала я, все еще смущаясь.       Алекс сел рядом со мной на песок и продолжил:       — Красивое имя. Ты здесь с семьёй?       — Нет! — тут же вскрикнула я, отчего Алекс слегка смутился, но затем прибавила тише. — Нет, я тут одна.       Я быстро осмотрелась. Сплендор был жутко ревнивым и не подпускал ко мне ни одного представителя мужского пола. Кроме Егора... Егора он не считал за мужчину.       — Одна? — переспросил Алекс. — А я думал, ты с тем высоким парнем, который вечно ходит в одном и том же странном костюме. И не жарко же ему!       Я покраснела еще сильнее. «Ну почему именно сейчас?» — мысленно возопила я.       Внезапно к нам подбежал Егор и, встав между мной и Алексом, напустил на себя важный вид, хотя с трудом доставал Алексу до груди, и воскликнул:       — Личное пространство, пожалуйста! Вот, у меня тут линейка! Я слежу! — Он повернулся ко мне и, подхватив на руки, отрапортовал: — Дальше нельзя, Настя! Приказ Сплендора! — и, не дав мне вымолвить и слова, понёсся к вилле, оставив Алекса в лёгком недоумении на пляже.       Я отчаянно пинала Егора ногами, но он был непоколебим, как скала. Внутри меня всё закипало от ярости. Наконец-то появился кто-то интересный, а этот неуклюжий урод всё испортил!       — Егор, отпусти меня немедленно! — прошипела я, когда мы оказались в тени пальмовой аллеи.       — Не могу! Приказ Сплендора! Всех ухажёров — вон! — он торжествующе щёлкнул себя по шее.       — Какой ещё приказ? Он ничего не говорил!       — Так это же подразумевается! — Егор выглядел искренне удивлённым. — Я теперь ваш официальный сопровождающий и телохранитель. Я должен оберегать вас от всех опасностей. А незнакомые мужчины — это опасность номер один! Я это по фильмам знаю!       В этот момент из дверей нашей виллы появился Сплендор. Он был без цилиндра, и солнечный свет играл на его идеально гладкой макушке. Он невозмутимо потягивал свой кокосовый коктейль, но его бездонные глаза были прикованы к удаляющейся фигуре Алекса.       «Настенька,» — его голос прозвучал бархатно и спокойно, но я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — «Не хочешь ли взглянуть на местных морских звёзд? Говорят, они здесь совершенно ручные.»       Я поняла, что дискуссия закрыта. С тоской взглянув на океан, я побрела к отцу, чувствуя себя пойманной птичкой в золотой клетке.       Вечером, сидя на веранде и слушая, как океан нашептывает что-то песку, я не могла выбросить из головы Алекса и его песню. Внезапно тишину ночи прорезал новый звук — тихий, но настойчивый стук в стеклянную дверь.       Я отодвинула занавеску и ахнула. За дверью, озаренный лунным светом, стоял Алекс. Он приложил палец к губам, а затем указал на угол веранды. Там, притаившись в тени, сидел Егор и мирно посапывал, обняв свою злополучную линейку.       Алекс улыбнулся и жестом показал, чтобы я вышла. Сердце у меня заколотилось как сумасшедшее. Я бросила взгляд на второй этаж, где спал Сплендор, потом на спящего Егора. Это была ужасная, безрассудная идея.       Я тихонько приоткрыла дверь.       — Как ты… — начала я.       — Тсс… — перебил он, беря меня за руку. Его прикосновение было теплым. — Я видел, как вас сюда привезли. Решил, что тебе нужен настоящий отдых, а не тюремный надзор. Пойдем, я покажу тебе бухту, где по ночам светится планктон.       Мы крались, как воры, обходя спящие виллы. Рука Алекса была твердой и надежной в моей. Я чувствовала себя живой, свободной и безумно счастливой.       Бухта оказалась волшебной. Каждое наше движение в воде заставляло миллионы изумрудных огоньков вспыхивать и гаснуть, окутывая нас сияющим облаком. Мы смеялись, брызгались светящейся водой и разговаривали обо всем на свете. Алекс не спрашивал, кто мой «отец» и почему он такой странный. Он просто был со мной.       — Знаешь, — сказал он, когда мы сидели на теплом песке и смотрели на звезды, — у тебя очень грустные глаза для такой юной девушки.       Я не нашлась что ответить. Вдруг он наклонился, и его губы едва коснулись моих. Мир на мгновение перестал существовать. Вместо страха и постоянной настороженности я чувствовала только нежность и этот фейерверк светящегося планктона у себя в груди.       И тут раздался леденящий душу звук — тихий, мелодичный перезвон колокольчиков.       Мы резко отпрянули друг от друга. Из тени пальм вышел Сплендор. Он был без фрака, в одной рубашке, и его черные щупальца с золотыми бубенчиками медленно извивались за его спиной, словно живые существа. Его улыбка была самой широкой и самой пугающей, которую я когда-либо видела.       «Настенька,» — произнес он ласково, и его голос был слаще меда. — «А господин Алекс, оказывается, не только музыкант, но и первоклассный проводник. Однако, уже поздно. Девочкам пора спать.»       Алекс вскочил на ноги, его лицо вытянулось от ужаса. Он смотрел на щупальца, на бездонные глаза Сплендора, на его улыбку.       — Кто… что вы? — прошептал он.       «Я?» — Сплендор мягко подошёл ко мне и положил свою большую руку мне на плечо. — «Я просто любящий отец. А это,» — он повернулся к Алексу, и его улыбка стала хищной, — «маленький урок на будущее. Никогда не уводи дочерей у монстров.»       Одно из щупалец метнулось вперед с невероятной скоростью. Золотой бубенчик коснулся лба Алекса. Глаза юноши стали пустыми, все напряжение и страх мгновенно ушли из них. Он улыбнулся растерянной, доброй улыбкой.       — Э-э-э… Я, кажется, заблудился, — пробормотал он. — Простите, я пойду.       Он развернулся и побрел прочь от бухты, напевая что-то беззаботное под нос.       Я смотрела ему вслед, и внутри у меня все замерло и разбилось. Сплендор повернулся ко мне. Его щупальца бесшумно скрылись за спиной.       «Домой, солнышко,» — сказал он все тем же ласковым тоном. И в его голосе не было ни капли упрека. Это было хуже всего.       В ту ночь я демонстративно ушла ночевать на веранду. Сплендор пытался меня переубедить, но затем сдался, снабдив меня горой самых мягких пледов и даже оставив на столике чашку горячего шоколада с зефиром — моего любимого. Но его забота, обычно такая желанная, сейчас казалась мне удушающей. Я отвернулась к стеклянной стене, смотря в ночь, которая всего час назад была наполнена светящейся магией, а теперь была просто пустой и темной.       Я ждала, что он будет ругаться, кричать, требовать объяснений. Но он просто стоял в дверях несколько долгих минут, его молчание было громче любого крика. Потом я услышала, как он тихо вздохнул.       «Спокойной ночи, Настенька», — произнес он, и его шаги удалились вглубь виллы.       Ранним утром меня разбудил тоненький и нахальный голос:       — Эй, бомжиха!       Я распахнула глаза, увидев перед собой пухлую девочку лет восьми, которая демонстративно жевала жвачку, надувая пузыри.       Я никогда не умела общаться с детьми, как Сплендор, поэтому не нашла, что достойно ответить на эту колкость, и процедила:       — Девочка, где твои родители? В прочем, как и манеры… Семь часов утра! Нормальные люди ещё спят.       — А я выспалась! — выдала девочка. — Меня, кста, Викуся зовут. А тя?       — Настя, — ответила я, с трудом открывая глаза. Солнце уже вовсю светило, обещая очередной знойный день.       — Я чаю хочу, — заявила Викуся, уперев руки в бока. — Налей!       — Налей себе сама, — буркнула я и натянула плед на голову, пытаясь отгородиться от этого рано проснувшегося кошмара. — Кухня в вилле.       — А вот и налью! — тронула ногой Викуся и зашла в виллу.       Я не стала ее останавливать, ухмыльнувшись. Ничего, наткнётся на Сплендора, сама сбежит! Я устроилась поудобнее и принялась ждать визгов.       А тем временем Викуся уже поедала десятую по счету конфету. Чай она, кстати, так и не нашла.       Облизывая свои испачканные пальцы, она пошла бродить по вилле и наткнулась на комнату Сплендора.       Осмотревшись, она заметила, что он спал к ней спиной, и пока она не увидела его лицо.       — О, шапка! — фыркнула она, беря в руки его цилиндр, который лежал на прикроватном столике. Не долго думая, она нахлобучила его себе на голову. Цилиндр съехал ей на глаза, и она с пренебрежением отбросила его в сторону.       Викуся забралась на кровать Сплендора и принялась прыгать на ней, крича:       — Эй, дядь, вставай! Где тут у вас чай?       Отброшенный цилиндр покатился по полу и ударился о ножку столика с тихим стуком. Сплендор, обычно спавший так чутко, что слышал пролетающую за километр муху, на этот раз не шелохнулся. Ночные переживания и горечь от моего поведения, казалось, вымотали его сильнее, чем он показывал.       — Дядька! Эй, слышь, дядька! — не унималась Викуся, подпрыгивая на пружинящем матрасе. — Ну вставай уже! Я чаю хочу!       Она наклонилась, чтобы разглядеть его лицо, и в этот момент Сплендор медленно перевернулся на спину.       Я, притаившись за дверью и готовившись к громоподобному рыку, замерла. Но рыка не последовало. Вместо этого я услышала его голос, ровный и спокойный, будто он не проснулся, а просто продолжил разговор с самого утра.       «Чай,» — произнес он задумчиво. — «Интересный выбор для такого жаркого утра. А не предпочтешь ли ты, юная леди, что-нибудь более… освежающее?»       Викуся застыла с открытым ртом, глядя на безликую маску с бездонными глазами и широкой улыбкой. Ожидаемого испуга не случилось. Дети, как выяснилось, были куда проще взрослых в своем восприятии реальности.       — У тебя нет рожи, — констатировала она, без тени смущения тыча пальцем в его направлении.       «Рожи, — это для скучных людей, — парировал Сплендор. — «Они все время ноют, хмурятся, злятся. А я предпочитаю смеяться. Хочешь посмотреть, как я это делаю? *       Не дожидаясь ответа, он приподнялся на локте. Из складок его темной пижамы на плече появилось одно тонкое черное щупальце. На его конце золотой бубенчик тихо зазвенел. Затем второе, третье. Они плавно извивались в воздухе, создавая причудливый, тихий перезвон, похожий на музыку ветра.       Глаза Викуси округлились уже не от наглости, а от неподдельного восторга.       — Вау! — выдохнула она. — Как в цирке!       "Именно,» — улыбнулся Сплендор шире, и его щупальца исполнили в воздухе замысловатую спираль. — «А теперь насчет чая. Я предлагаю тебе сделку. Ты перестанешь будить по утрам спящих людей, особенно мою дочь, а я покажу тебе, как мы, цирковые, готовим утренний коктейль. Договорились?»       — Договорились! — Викуся спрыгнула с кровати и запрыгала на месте. — А он будет с трубочкой? А с зонтиком?       «Со всем, что положено,» — пообещал Сплендор, поднимаясь. Он подошел к своему цилиндру, поднял его, смахнул невидимую пылинку и водрузил на голову с таким видом, будто готовился к королевскому приему. — «Проследуем на кухню, мадемуазель.»       Я отпрянула от двери и бросилась обратно на веранду, наскоро притворившись спящей. Через мгновение дверь открылась, и они вышли — трехметровый монстр в пижаме и цилиндре и восьмилетняя девчонка, семенившая рядом и тараторившая без умолку.       — …а потом папа говорит, что если я не буду убирать игрушки, то их съест монстр под кроватью! Но ты же не будешь есть мои игрушки, да? Ты же большой и живешь тут, а не под кроватью!       «Поглощение игрушек не входит в мои гастрономические предпочтения,» — серьезно ответил Сплендор, открывая холодильник. — «Я, например, предпочитаю… солнечный свет на завтрак. И смех. Особенно смех.»       Он достал несколько ярких фруктов, пару бутылочек с сиропом невообразимых цветов и щипцами для льда, которыми ловко управлял одним из щупалец. Викуся, подставив стул, уселась на столешницу и, подперев подбородок, смотрела на это волшебство, не отрывая глаз.       Я наблюдала за ними сквозь ресницы, и камень на душе понемногу начал таять. Он не ругал меня. Он не злился. Он… готовил коктейль назойливому ребенку, который ворвался в его спальню. В его движениях не было ни раздражения, ни фальши. Была только его привычная, немного театральная грация и та безмятежность, которую он обретал, творя маленькие чудеса.       Через десять минут Викуся, смачно причмокивая, потягивала через трубочку многослойный фиолетово-оранжевый напиток, увенчанный маленьким бумажным зонтиком.       — Вкусно! — заявила она, ставя стакан на стол. — Теперь ты мой друг. Можешь приходить ко мне в гости. Мы живем в вилле номер семь.       «Я польщен,» — склонил голову Сплендор. — «А теперь, друг Викуся, полагаю, твои родители уже начали беспокоиться.»       — Ага, — она спрыгнула со стола. — Ладно, я пошла. Пока, дядька без рожи! Пока, бомжиха! — крикнула она в мою сторону и выпорхнула за дверь.       Наступила тишина, нарушаемая лишь щелчком, когда Сплендор убрал последнюю бутылочку в шкаф. Он подошел ко мне и остановился в нескольких шагах.       Я продолжила притворяться спящей, затем услышала вздох и удаляющиеся шаги.       Из виллы доносились приглушенные звуки — Сплендор, судя по всему, готовил завтрак. Пахло кофе и свежей выпечкой. Мой желудок предательски заурчал, но я стиснула зубы. Выйти к нему сейчас означало капитулировать. Признать, что его забота — это всё, что у меня есть.       Я вошла в дом, стараясь не смотреть в сторону кухни, и направилась прямиком в свою комнату.       «Настенька?» — окликнул меня бархатный голос. — «Иди завтракать. Я испек твои любимые круассаны с миндальной начинкой.»       — Не голодна, — буркнула я, не останавливаясь.       «Настя,» — в его голосе появилась сталь. Очень редко он называл меня так, и это всегда означало, что шутки кончились. Я замерла в дверном проеме, не оборачиваясь. — «Ты выйдешь и позавтракаешь со мной. Сейчас.»       Я медленно развернулась и поплелась на кухню. Он стоял у стола, наливая в две фарфоровые чашки ароматный кофе. На тарелке аккуратной горкой лежали идеальные круассаны. Он был снова в своем фраке, цилиндр лежал на столе, и он выглядел как всегда — безупречный, невозмутимый, пугающий.       Я молча села за стол и взяла круассан. Он разламывался в руках с хрустящим шепотом.       Сплендор сел напротив, отпил глоток кофе и наблюдал за мной. Его бездонные глаза были прикованы к моему лицу.       «Ты злишься на меня,» — констатировал он. Это не был вопрос.       Я ничего не ответила, продолжая жевать безвкусный, как опилки, круассан.       «Я не стал его наказывать,» — мягко сказал Сплендор. — «Я просто… стер его память о тебе. Обо мне. О том, что он видел. Он проснется в своей постели, думая, что вчера слишком долго плавал и все ему привиделось. Он не пострадал.*       — А я? — вырвалось у меня, и голос дрогнул. — А я не пострадала? Ты стер самое красивое, что случилось со мной за последние годы!       Сплендор поставил чашку. Звук был тихим, но в тишине кухни он прозвучал как выстрел.       «Красивое?» — он наклонил голову. — «Дочь моя, то, что блестит, далеко не всегда золото. Ты знаешь правила. Наша природа, наша сущность — должны оставаться в тайне. Ради нашей же безопасности. И ради безопасности таких, как он.»       — А кому от этого хорошо? — я отодвинула тарелку. — Мне? Мне, которая вынуждена скрываться, лгать и не может иметь нормальных друзей? Или ему, который лишился кусочка своей жизни? Или, может быть, тебе? Потому что так проще? Потому что ты можешь продолжать играть в идеальную семью, не выпуская меня из поля зрения?       Я встала, и мой стул с грохотом отъехал назад.       — Я не твоя собственность, папа. Я не воздушный шарик, которого можно держать на веревочке, чтобы он не улетел.       Сплендор медленно поднялся. Он казался еще выше обычного, его тень поглотила всю стену.       «Ты права,» — произнес он, и его голос внезапно потерял всякие нотки ласки. Он стал холодным и четким, как лезвие. — «Ты не моя собственность. Ты моя дочь. И мой долг — защищать тебя. Даже от тебя самой. Даже если это сделает тебя несчастной здесь и сейчас. Пока ты не научишься видеть угрозы так же ясно, как я, эти правила — единственное, что стоит между тобой и миром, который разорвет тебя на куски, едва узнав, что ты за существо.»       Он подошёл ко мне, и я невольно отступила на шаг.       «Ты думаешь, он был искренен?» — Сплендор мягко коснулся моей щеки кончиками пальцев. Его прикосновение было ледяным. — «Красивые мальчики с гитарами редко ищут в девушках что-то большее, чем милое лицо и покладистый характер. А что бы он сделал, узнав, что под этой кожей скрывается нечто иное? Что ты можешь вырастить когти? Что твоя настоящая форма не так привлекательна? Он бы отвернулся от тебя с криком ужаса. Я избавил тебя от этой боли.»       В его словах была своя, извращенная правда. Но я не хотела ее принимать.       — А если бы и отвернулся, — прошептала я, — это был бы мой выбор. Моя боль. Мое право на ошибку. Ты отнял у меня это право.       Мы стояли друг напротив друга, разделенные пропастью, которая внезапно разверзлась между нами. Он был монстром, пытавшимся защитить своё дитя. А я была монстром, отчаянно желавшим быть человеком.       Я села и посмотрела на него. На его идеально гладкое лицо, на его бездонные глаза, в которых сейчас плескалась не тревога и не гнев, а какая-то странная, умиротворенная грусть.       — Прости, — выдохнула я.       «Не за что, солнышко,» — он подошел и сел на край моего шезлонга, отчего тот жалобно скрипнул. — «Любовь — это не преступление. А страх — не оправдание для жестокости. Я просто… хочу, чтобы ты была в безопасности. Всегда.»       — Он ничего плохого не сделал, — прошептала я.       «Пока,» — поправил меня Сплендор мягко. — «Он не сделал ничего плохого пока. Но один поцелуй под луной может обернуться костром на площади для таких, как мы. Я не могу рисковать тобой.»       Он положил свою большую руку на мою голову. Его пальцы были прохладными.       «Этот мальчик… Алекс… он теперь будет счастлив. Он забудет свой испуг, забудет меня. Он будет помнить только приятную прогулку и светящийся планктон. Я не отнял у него ничего, кроме памяти о боли. Иногда это самое милосердное, что мы можем сделать.»       Я кивнула, сглатывая комок в горле. Он был прав. Как всегда прав. Но от этой правды было горько.       — А что мы будем делать с Викусей? — спросила я, чтобы сменить тему. — Она ведь теперь знает.       Сплендор тихо рассмеялся, и его щупальца с бубенчиками заволновались за его спиной, словно вторили его смеху.       «О, эта точно никому ничего не расскажет. Во-первых, кто ей поверит? А во-вторых…» — он подмигнул мне, хотя у него не было привычных глаз, чтобы это сделать, — «я пообещал научить ее делать коктейли, которые светятся в темноте. У нас теперь есть дипломатический иммунитет в лице восьмилетнего тирана.»       Я не удержалась и улыбнулась. Он снова все превратил в шутку. В цирковое представление. Может быть, в этом и был его способ выживать — одевать ужас мира в яркий горошек и заставлять его смеяться.       Внезапно из-за забора послышался громкий, драматический вздох. Мы оба повернулись. На стене, разделяющей наши участки, сидела Викуся, свесив босые ноги. Она доедала банан.       — Ну что, помирились? — с набитым ртом поинтересовалась она.       — Викуся! — раздался истошный крик ее матери. — Немедленно слезь оттуда!       Девочка скорчила гримасу, доела банан и швырнула кожуру в наш сад.       — Ладно, пошла. У вас тут скукота. — Она сползла со стены и исчезла.       Сплендор и я переглянулись. И впервые за это утро я увидела, как уголки его рта-улыбки дрогнули, а в глазах заплясали чертики. Он поднял на меня взгляд, и в его бездне плеснулся самый настоящий, ничем не разбавленный смех.       И я не выдержала. Уголки моих губ сами собой поползли вверх. Сначала робко, потом все шире. И вот я уже хихикала, а он издавал свой низкий, раскатистый смех, от которого дребезжали стекла в дверях.       Мы смеялись до слёз, пока у меня не заболел живот. Казалось, все невзгоды — и моя ссора с отцом, и несчастный Алекс, и все страхи — растворились в этом очищающем хохоте. Мы смеялись над нахальной Викусей, над параноиком Коленькой, над Егором с его линейкой, над всей этой нелепой, сумасшедшей ситуацией, в которую превратился наш отпуск.       Когда смех наконец стих, мы с отцом сидели в комфортном молчании, слушая, как океан нашептывает свои вечные истории песку. Воздух был тёплым и густым, пахло солью, ночными цветами и… карамелью? Сплендор, словно прочитав мои мысли, щёлкнул пальцами, и в его руке появился леденец на палочке, переливающийся всеми цветами радуги.       «На, солнышко. Чтобы горечь совсем ушла.»       Я взяла леденец. Он был тёплым на ощупь и слегка вибрировал, будто живой.       — Спасибо, — сказала я и, помедлив, добавила: — И за всё остальное… тоже.       Прости, что заставила волноваться.       «Редкая дочь не заставляет волноваться своего отца,» — он склонил голову. — «Это входит в обязанности обеих сторон.»       Мы снова замолчали. Где-то вдали, у главного корпуса отеля, послышался знакомый грохот и отчаянное: «Ой, простите!». Егор, должно быть, уже взялся за новое задание. Я улыбнулась. Хаос, который он принёс с собой, оказался не таким уж разрушительным. Скорее, он был… освежающим. Как летний ливень после зноя.       — Знаешь, пап, — начала я, облизывая леденец. — А ведь Егор, может, и не такой уж неудачник. Он… он напоминает людям, что можно быть неидеальным. И что это нормально.       Сплендор повернул ко мне свою безликую маску. В его бездонных глазах отражались далёкие звёзды.       «Совершенство — это скучно, Настенька. Оно статично. А жизнь — это движение, рост, ошибки и смех сквозь слёзы. Именно поэтому я так люблю Цирк. И именно поэтому,» — он кивнул в сторону забора, откуда доносилось довольное чавканье Викуси, — «наш маленький, сумасшедший Цирк будет жить вечно. Потому что он настоящий.»       Я кивнула, внезапно почувствовав усталость. Приключения дня брали своё. Леденец таял во рту, оставляя сладкое, чуть пряное послевкусие.       «Завтра,» — сказал Сплендор, словно заключая сделку, — «мы устроим настоящее шоу. Прямо на пляже. Для всех. С шариками, фокусами и… возможно, даже с участием одного очень неуклюжего ассистента. Думаю, местные надолго его запомнят.»       Предвкушение завтрашнего дня, такого же непредсказуемого и яркого, как полосатый купол нашего цирка, мягко обволакивало меня. Мир, полный монстров, внезапно показался не таким уж страшным. Ведь самые удивительные существа в нём вовсе не обязательно должны были прятать свои лица. Иногда им стоило просто надеть цилиндр и улыбнуться — широко, до ушей, даруя всем вокруг немного магии и надежды на то, что даже в самом тёмном лесу можно найти дорогу домой, если идти на весёлый перезвон бубенцов.