Часть 3

***

      Дорога до домика заняла почти три часа. Чем дальше от Москвы уводила трасса, тем меньше становилось машин, фонарей, домов. Асфальт постепенно сменился узкой просёлочной дорогой, по которой машина ехала уже медленно, осторожно. Лес стоял плотной стеной. Вечер тогда был тихий. Почти безветренный. Стёпа помнил, как остановился у старых ворот, открыл их и снова сел за руль.       Домик Майского оказался именно таким, каким его описывал Сергей — небольшой, деревянный, немного перекошенный от времени, но крепкий. С тёмной крышей, с узким крыльцом и старым фонарём у двери.       Вокруг — только лес.       И тишина.       Он выключил двигатель и несколько секунд сидел, не двигаясь. Тишина здесь была другой. Не городской — той, в которой всё равно где-то гудят машины, хлопают двери, разговаривают люди.       Настоящей.       Такой, в которой слышно, как ветер шевелит верхушки деревьев. Как где-то далеко треснула ветка. Как собственное дыхание становится слишком громким.       Стёпа медленно выдохнул. Почувствовал, как груз, все это время дававший на плечи, начал растворяться.       Первые дни он почти не выходил из дома. Нога болела. Врачи в больнице сказали, что кость не задетa, но всё равно предупредили — несколько недель нужно беречься.       Он передвигался по дому медленно, иногда опираясь на спинку стула или стол. Старый домик пах деревом, печкой и чем-то ещё — едва уловимым запахом дыма.       Стёпа привез свои вещи, но здесь оказалось холоднее, чем он думал. И сыро. К счастью в шкафу нашлась одежда Майского: грубый свитер, штаны, старые футболки. Всё было немного великовато. Но зато тёплое.       На третий день он впервые вышел дальше крыльца.       Лес оказался огромным. Весна уже вступала в свои права — земля местами была ещё сырой, но между прошлогодней листвой пробивалась молодая трава. Воздух пах влажной корой и талой водой.       Он шёл медленно. Нога напоминала о себе, но уже не так сильно. Иногда останавливался, прислушиваясь.       Лес жил своей жизнью. И эта жизнь никак не была связана ни с ФЭС, ни с Москвой, ни с Ритой.       Первые несколько дней мысли всё равно возвращались к ней.       К её кухне.       К её голосу.       К словам, которые он сказал — и к тем, которые так и не решился произнести.       Но постепенно он начал делать то, что сам себе пообещал.       Не возвращаться к этому.       Каждый раз, когда мысли снова начинали ходить по кругу, он просто останавливал их.       Насильно. Слишком много лет он позволял себе думать о ней. Слишком долго жил надеждой, которая не имела будущего.       Иногда это получалось.       Иногда — нет.       Но дни всё равно шли. На десятый день он уже привык к тишине. Утром топил печку. Днём выходил гулять по лесу. Иногда читал. Иногда просто сидел на крыльце, наблюдая, как ветер раскачивает верхушки сосен.       Телефон почти не трогал. Связь здесь всё равно ловила плохо. Иногда пробивались сообщения от Майского. Пару раз звонил Березин, но Стёпа не взял трубку.       Рита не писала. И он поймал себя на том, что это правильно. Так и должно быть.       К двадцать четвёртому дню всё внутри стало спокойнее.       Не легче. Но спокойнее.       Он перестал просыпаться ночью. Перестал ловить себя на том, что автоматически смотрит на телефон. Иногда даже позволял себе думать, что, может быть, Рогозина была права.       Расстояние действительно помогает.

***

      Часы в углу кухонного гарнитура продолжали отсчитывать секунды. Тот же мерный, почти шуршащий звук. Будто кто-то медленно перелистывал страницы времени, не спрашивая, готова ли она к следующей.       Рита сидела на том же месте. На столе стояла бутылка коньяка. Янтарная жидкость в ней уже почти сравнялась с донышком. Рядом — бокал. Она не считала, какой это по счёту. Не хотелось.       За окном было темно. После вечернего дождя воздух стал прозрачным и холодным, и фонари во дворе светили особенно резко. Раздражали. В их свете мокрый асфальт блестел чёрным стеклом. Где-то хлопнула дверь подъезда. Чьи-то шаги быстро прошли по дорожке к подъезду. Кто-то смеялся. Жизнь продолжала двигаться.       А внутри Риты все замерло. Замёрзло. И как она ещё могла дышать - оставалось для нее загадкой.       Рита провела пальцем по краю бокала. Иногда одиночество не приходит сразу. Оно не обрушивается на человека громко и внезапно. Оно просто тихо садится рядом. И ждёт. Ждёт, пока ты наконец заметишь, что рядом больше никого нет.       Сегодня она это заметила.       Слишком ясно.       Слишком поздно.       Она подняла бокал, но не успела сделать глоток. В дверь позвонили. Рита замерла.       Сначала даже подумала, что показалось. Но звонок повторился. Короткий. Уверенный. Она поставила бокал на стол. Несколько секунд просто сидела, глядя в сторону коридора. Мысль мелькнула почти автоматически.       Он? И тут же исчезла.       Нет. Стёпа не вернулся бы. Если уж он принял решение — назад он не ходил.       Она поднялась. Шаги по квартире звучали непривычно громко. За даерью, на площадке стояла Валя Антонова.       — Привет, — спокойно сказала она.       Рита несколько секунд просто смотрела на неё. Пыталась сопоставить. Но ничего не вышло.       — Ты что здесь делаешь? Валя чуть пожала плечами.       — Можно войти? Рита вздохнула. Отступила в сторону.       — Заходи.       Антонова прошла на кухню, остановилась у стола и сразу всё поняла.       Бутылка.       Бокал.       Тишина.       Она ничего не сказала. Просто села напротив. Несколько секунд они молчали. Потом Валя тихо произнесла:       — Майский сказал, что ты сегодня не вышла. Рита усмехнулась.       — Майский у нас теперь диспетчер?       — Он переживает.       — Пусть не переживает.       — Рит… Рита подняла глаза.       — Антонова, если ты пришла читать мне лекции, давай сразу договоримся — это бесполезно. Валя покачала головой.       — Я не лекции читать пришла. Пауза.       — Я пришла проверить, жива ли ты. Рита тихо фыркнула.       — Как видишь.       — Вижу.       Валя взяла со стола бутылку, посмотрела на неё и аккуратно отодвинула чуть дальше.       — Он уехал.       Это не был вопрос. Рита не ответила. Только посмотрела в окно.       — Уехал, — повторила Валя.       — Да.       Слово прозвучало коротко. Буднично.       — Куда?       — Не знаю. Пауза. Рита провела ладонью по лбу.       — И не хочу знать. Антонова смотрела на неё спокойно.       — Врёшь. Рита резко подняла глаза.       — Валь… Но та не отвела взгляда.       — Ты так боишься всё разрушить, Рит, что уже разрушила.       Тишина снова повисла между ними. Где-то в комнате тихо тикнули часы. Рита усмехнулась.       — Отлично. Теперь ты тоже.       — Что — тоже?       — Будешь рассказывать мне, как надо жить. Валя чуть покачала головой.       — Я не знаю, как надо. Пауза.       — Но я знаю, как бывает. Она на секунду задумалась.       — Мы с Андреем вместе почти двадцать лет. Рита молчала.       — И знаешь, сколько раз за эти годы я думала, что всё — конец? Она чуть улыбнулась.       — Очень много. Рита посмотрела на неё.       — И?       — И ничего. Валя пожала плечами.       — Мы просто не уходили. Она помолчала.       — Самое страшное в отношениях — не когда люди ругаются. Рита тихо сказала:       — А когда — ?... Антонова посмотрела прямо на неё.       — Когда они перестают возвращаться друг к другу.       Эти слова прозвучали тихо. Но в них было что-то такое, что Рита вдруг почувствовала, как внутри неприятно сжимается грудь.       Она отвела взгляд. Несколько секунд молчала. Потом спросила:       — Он говорил с тобой?       — Нет.       — С кем-нибудь?       — С Майским. Рита медленно повернулась.       — Майский знает, где он?       Валя не ответила сразу. Только внимательно посмотрела на неё.       — Ты уверена, что хочешь это знать?       Рита долго молчала. Потом тихо сказала:       — Да. Антонова кивнула.       — У Майского есть охотничий домик. Пауза.       — За городом.       Рита не двигалась. Только пальцы медленно сжались на краю стола.       — Далеко?       — Достаточно. Валя поднялась. Налила Власовой большой стакан воды       — Если сейчас ляжешь спать, то... — Она ещё раз бросила взгляд на бутылку, оценивая объем выпитого. — то завтра днём можешь ехать и к вечеру доберешься. Рита сидела неподвижно.       — Рит…       Она не ответила. Только смотрела в окно. Туда, где мокрый двор отражал жёлтый свет фонарей. А потом вдруг залпом опустошила стакан с водой и тихо сказала:       — Налей мне ещё. Валя удивлённо подняла брови.       — Зачем?       Рита посмотрела на неё. И впервые за весь вечер её голос стал твёрдым. — Потому что мне нужно протрезветь. И как можно скорее.

***

      Снова пошёл дождь. Сначала тихий. Потом сильнее. А потом настоящий ливень. Капли с глухим стуком били по крыше, стекали с водостока тяжёлыми струями и разбивались о землю у крыльца. Воздух был густой от влаги, пах мокрой корой и сырой землёй.       Стёпа стоял у окна и смотрел, как вода струится по стеклу.       Точно так же, как тогда.       В тот вечер у Риты.       Он поймал себя на мысли, что вспоминает это уже без той острой боли, которая была раньше. Притупилась.       Вдруг он услышал звук. Сначала не поверил - думал, показалось. Но через несколько секунд звук повторился.       Машина. Где-то совсем рядом.       Данилов нахмурился. К Майскому сюда никто не ездил. Сам хозяин тоже не предупреждал, что собирается нагрянуть. Тем более ночью. Сегодня созванивались, сказал бы.       Фары на секунду мелькнули между деревьями. Потом двигатель заглох. Несколько секунд было тихо. Только дождь. Потом хлопнула дверца. Он медленно выдохнул. И почему-то уже знал, кто это.

***

      Стёпа вышел на крыльцо. Дождь стоял почти стеной.       На дорожке у машины стояла Рита. Промокшая почти насквозь. Волосы прилипли к щекам, куртка потемнела от воды, с рукавов капало.                                Она подняла голову.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.       Двадцать четыре дня тишины между ними вдруг сжались до этих нескольких шагов.       — Привет, — сказала она.       Голос был хриплым. Не то от дороги, не то от напряжения. Стёпа кивнул.       — Привет. И всё.       Она, кажется, ожидала чего-то другого. Может быть, что он подойдёт. Что скажет больше. Что хотя бы спросит, как она добралась.       Но он просто стоял. Спокойный. Чуть уставший. Как человек, который уже много раз прокрутил этот разговор у себя в голове. Рита нахмурилась.       — Ты даже не спросишь, как я нашла тебя?       — Майский, — спокойно сказал он.       — Да. Пауза. Дождь усилился.       — Я могу войти? — спросила она. Он чуть пожал плечами.       — Можешь. Но с крыльца не сдвинулся.       Она поднялась по ступенькам и остановилась рядом.       Вблизи стало видно, что выглядит она не очень. Уставшей какой-то. И что-то ещё. Какая-то тоска в потускневших глазах. — Я думала… — начала она. Он посмотрел на неё.       — Что? Она на секунду запнулась.       — Не знаю. Стёпа тихо усмехнулся.       — Вот именно. Рита резко подняла взгляд.       — Что это значит? Он ответил спокойно:       — Это значит, что ты сама не знаешь, зачем приехала. Её глаза потемнели.       — Серьёзно?       — А что, нет? Она сделала шаг ближе.       — Я ехала три часа под этим чёртовым ливнем.       — И? Пауза.       — И ты встречаешь меня так?       Он смотрел на неё спокойно. Слишком спокойно.       — А как ты хотела? Она молчала. Он продолжил, уже чуть тише:       — Рита… ты же сама всё решила.       Дождь стекал по его волосам, по воротнику свитера.       — Ты сказала, что так будет лучше. Пауза.       — Вот я и принял это. Её губы дрогнули.       — Ты мог хотя бы…       — Что? Она не договорила. Он смотрел прямо.       — Обрадоваться?       Эти слова прозвучали жёстче, чем он, наверное, хотел. Рита резко отвернулась.       — Отлично.       Она спустилась с крыльца обратно под дождь.       Бросила раздражённо:       — Зря приехала. Это было ошибкой. Стёпа не двинулся.       Она прошла несколько шагов по размытой земле. И вдруг нога скользнула.       Всё произошло за секунду.       Грязь под ботинком поехала, тело потеряло равновесие, и Рита тяжело упала на колено.       — Чёрт!       Она попыталась подняться, но сразу же снова опустилась на землю. Боль прострелила ногу.       — Чёрт… чёрт…       Дождь уже полностью промочил её одежду. Брюки были в грязи, ладони тоже. И вдруг всё, что она держала внутри почти месяц, прорвалось.       Она закрыла лицо руками.       И заплакала.       Не тихо.       Не сдержанно.       Так, как плачут люди, которые слишком долго держались.       От боли.       От усталости.       От обиды.       От этих двадцати четырёх дней.       Стёпа стоял на крыльце. Несколько секунд. Потом тихо выругался. И спустился вниз.