Глава XXIII. Апатия

Утро не принесло облегчения. Оно просто сменило ядовито-лимонный свет прожекторов на серую, грязную мглу московского декабря. Егор лежал на спине, уставившись в потолок. Потолок казался бесконечно тяжелым, словно все тысячи тонн камня Башни из слоновой кости давили лично на него, вжимая в матрас. Он чувствовал себя выжженной землей. Внутри не осталось ни страха перед армией, ни боли от проваленного доклада, ни даже вчерашнего отчаяния. Только пепел. Егор попробовал поднять руку, но она показалась чужой, набитой мокрым песком. Простейшее движение требовало невероятной концентрации воли. «Надо встать», — подумал он. Мысль была плоской и далекой, как надпись на заборе, которую видишь из окна поезда. Прошло около часа, прежде чем он заставил себя сесть. Мир качнулся. Егор смотрел на свои ступни на линолеуме и не узнавал их. Это были ноги человека, который вчера стоял на краю. Вчерашний вечер казался не реальностью, а чужим, дурным сном, от которого осталось только саднение в горле после пения и ледяной холод в костях. Он медленно, механически потянулся к чистой футболке, висевшей на спинке стула. Процесс переодевания занял вечность. Попасть рукой в рукав было сложнейшей задачей, сравнимой с решением теоремы. Каждое движение сопровождалось тяжелым, свистящим вздохом. Егор подошел к столу. Там всё еще лежали разбросанные чётки и та самая тетрадь, которой он замахнулся на воробья. Он посмотрел на подоконник. Окно было плотно закрыто и зашторено — Кирилл постарался на совесть. Зашумел чайник. Егор кинул заварку (пакетированный чай кончился, только сыпучий остался) в кружку, но рука дрогнула, и сухие чаинки рассыпались по столу, как крошечные черные насекомые. Он смотрел на них несколько минут, не в силах поднять тряпку. В горле встал ком. «Я пустой, — понял он. — Меня больше нет. Башня всё-таки съела. Осталась только оболочка». Он налил кипяток. Пар коснулся лица, но Егор не почувствовал тепла. Он пил чай маленькими, осторожными глотками, глядя в одну точку. Вкус чабреца — вчерашнего, из комнаты Кирилла — всё еще преследовал его. В дверь негромко, но уверенно постучали. Егор не ответил. У него не было сил даже на то, чтобы произнести «войдите». Он просто ждал, когда реальность снова ворвется в его стерильную, пепельную тишину. Дверь приоткрылась. На пороге стоял Кирилл. Он был одет в зелёную футболку, но лицо... лицо было другим. На нем не было той привычной маски уральского малахита. Глаза были красными от бессонницы, а в руках он держал пакет с какой-то едой. Они молча смотрели друг на друга. В этом молчании было всё: и вчерашний подоконник, и молитва в темноте, и общее осознание того, что в печи они выжили, но вышли из неё другими людьми. — Живой? — негромко спросил Кирилл. Егор медленно кивнул, чувствуя, как горячая кружка наконец-то начинает обжигать ладони. Это была первая физическая боль за утро, и она была почти приятной. Она означала, что он всё-таки существует. Кирилл прошел вглубь комнаты, стараясь не шуметь подошвами ботинок по паркету. Он поставил пакет на стол, отодвинув в сторону тетрадь по истории. Достал пластиковый контейнер с кашей и булочку из столовой. — Ешь, — коротко бросил он, подвигая еду к Егору. — Тебе нужны калории. Организм в шоке, он сейчас жрет сам себя. Егор послушно взял вилку. Рука всё еще казалась чужой, словно приставленной от манекена. Он поднес первую порцию ко рту, прожевал, но не почувствовал вкуса. Еда была как теплый картон. Ему казалось, что он стал прозрачным. Он смотрел на свою ладонь, сжимающую вилку, и ожидал увидеть сквозь нее узор на скатерти. Егора больше не было — была пустая оболочка, через которую беспрепятственно проходил серый свет декабрьского утра, шум лифта в коридоре и тяжелый взгляд Башни за окном. — Я... я как будто исчез, Кирилл, — тихо произнес он, не отрывая взгляда от тарелки. — Вчера я чуть не вышел в окно, а сегодня я здесь, но меня нет. Там, на подоконнике, я как будто высыпался весь наружу. Кирилл сел напротив на табурет, сложив руки на коленях. Он не пытался его подбадривать дешевыми фразами в духе «всё будет хорошо». Он слишком хорошо знал это состояние. — Это нормально, — ответил Кирилл, и в его голосе послышалась несвойственная ему раньше мягкость. — Ты сейчас как ожоговый больной. Любое прикосновение мира будет причинять боль. Егор поднял на него глаза. В них не было жизни, только бесконечная усталость. — И что теперь? Как мне... снова стать собой? — Никак, — отрезал Кирилл. — Смирись с этим. Сначала научишься чувствовать вкус каши. Потом — перестанешь бояться открытых окон. Это не лечится быстро, Рихтер. Это не простуда. Егор снова ковырнул вилкой кашу. Он чувствовал себя призраком, которого насильно удерживают в этом мире с помощью еды и этого странного, надломленного человека напротив. — А если новая кожа не вырастет? — прошептал Егор. — Вырастет, — Кирилл на мгновение коснулся его руки своим холодными пальцами. — Я же здесь. Я прослежу, чтобы тебя не упёрли тараканы, пока ты обрастаешь броней. Просто ешь. Егор кивнул. Он сделал еще один глоток остывающего чая с чабрецом. Маленькое, почти незаметное усилие. Первый миллиметр новой кожи, которая со временем должна была стать крепче самого гранита Башни. В тот день Егор так и не вышел из комнаты. *** Следующий день тянулся так же вязко, как и предыдущий. Серое небо за окном казалось застывшим бетоном. Выпал снег — чёрный и грязный, совсем не новогодний. В дверь вошел Кирилл. На этот раз он не стучал — он вошел по-хозяйски, неся в руках картонный стакан с кофе и завернутый в салфетку сэндвич. Вид у него был помятый, но в движениях сквозила раздраженная энергия, которой он пытался заразить застывшее пространство комнаты. Он поставил еду на стол. — Ты решил превратить жилое помещение в филиал пепельницы? — Кирилл пнул ногой пустую банку из-под консервов, в которой торчало несколько окурков. — Рихтер, ну это уже свинство. Мало того, что ты по комнате бычки раскидал, так еще и вонь стоит такая, что тараканы в обмороки падают. Егор, сидевший на кровати в той же позе, в которой Кирилл оставил его три часа назад, медленно поднял глаза. Его взгляд был расфокусированным. — Да, — тихо ответил он. — Что «да»? — вскинулся Кирилл. — Ты меня вообще слышишь? Егор не ответил, он просто смотрел вверх. — Рихтер, ты выглядишь как оживший труп, от тебя даже кофе киснет... — он говорил это, но при этом дрожащей рукой пододвинул к Егору свежий сэндвич. —Ты как растение, только с вредными привычками. Вставай! Живо. Кирилл подошел к окну и дернул штору, обнажив вид на Башню из слоновой кости. Свет, хоть и тусклый, ударил Егору по глазам, заставив его поморщиться. — Я не хочу, — выдавил Егор, но полез к столу за едой и кофе, — спасибо за еду. Кирилл, терпеливо дождавшись, пока Егор доест, забрал у него мусор и сказал: — А меня не колышет, чего ты хочешь. Иди на улицу. Подыши этим столичным смогом, покури там, если без этого никак, но выйди. Кирилл буквально вытолкал его в коридор, сунув в руки куртку. Егор наклонился, пытаясь завязать шнурки, но не выходило. Руки не слушались Кирилл начал злиться: — Да быстрее ты, инвалид умственного труда! — бурнкул он, но не ушёл, пока Егор не справился. *** Егор вышел на крыльцо общежития. Морозный воздух обжег легкие, возвращая чувство реальности. Прямо перед ним возвышалась она — Башня из слоновой кости. Огромная, равнодушная, она уходила шпилем в низкие тучи, словно подпирая само небо. Егор закурил, прислонившись к холодной каменной колонне. Руки всё еще немного дрожали, и он прятал их в карманы. — Егор? Он вздрогнул. Голос был знакомым, теплым, совершенно не вписывающимся в этот ледяной утренний пейзаж. К крыльцу шла Марина. На фоне серого камня и грязного снега она выглядела как яркий всполох огня: строгое черное пальто и широкий оранжевый палантин, небрежно намотанный на шею. — Господи, Егор! — Она подбежала к нему, тяжело дыша. В руках она сжимала папку с конспектами. — Где ты был? Почему ты не отвечал на звонки? Я вчера весь день себе места не находила, заходила к тебе — Кирилл сказал, что ты спишь и чтобы я не смела входить. Ты... ты заболел? Марина подошла вплотную, заглядывая ему в лицо. Её глаза за стеклами очков блестели от искренней тревоги. Егор затянулся, глядя куда-то поверх её плеча, на шпиль МГУ. — Нет. Просто... устал, Марин. Устал от всего этого. — У тебя лицо серое, как этот гранит, — она протянула руку, словно хотела коснуться его щеки, но в последний момент отдернула, смутившись. — Все только и говорят, что о твоем докладе про Лаперуза. Крачковский рвал и метал, он сказал, что это «вопиющая некомпетентность». Егор, это же просто реферат, просто бумажка! Зачем ты так принимаешь это близко к сердцу? Ты пропал, я думала, ты уехал домой... — Я чуть не уехал, — Егор криво усмехнулся, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Совсем в другую сторону, Марин. Навсегда. Марина замерла. Её брови поползли вверх, а лицо выразило такой ужас, что Егору стало неловко за свою правдивость. — О чем ты говоришь? Ты... ты из-за сессии так? Егор, послушай меня. — Она схватила его за рукав куртки. — Это всё ненастоящее. И эта Башня, и Крачковский с его фондами, и зачетки эти дурацкие. Это просто декорации! Ты же сам мне говорил про отроков в печи, помнишь? Что пламя не может коснуться того, кто верит. Где твоя вера, Егор? Почему ты позволяешь им съесть тебя заживо? — Печь оказалась жарче, чем я думал, — прошептал он. — И Ангел... он не всегда приходит вовремя. — А может, он уже пришел? — Марина порывисто поправила свой оранжевый палантин. — Может, то, что ты сейчас стоишь здесь и куришь, и есть чудо? Егор, я так боялась. Я сегодня утром в церкви свечу поставила, за тебя. Не знала, что еще делать. Мне казалось, что если я тебя не увижу, то что-то в мире сломается. Не уходи в себя, пожалуйста. Давай я помогу тебе с историей? Мы перепишем этот доклад вместе, мы найдем другие источники... Егор посмотрел на неё — маленькую, яркую, живую на фоне этого мертвого камня. Оранжевый цвет её шарфа казался ему единственным настоящим цветом во всей Москве. — Почему тебе не всё равно? — спросил он. Марина опустила глаза, и на её щеках выступил румянец. — Потому что в этом здании тысячи людей, Егор. Но большинство из них — просто тени. А ты... ты был первым, кто посмотрел на меня не как на «студентку-отличницу», а как на человека. Я не дам тебе превратиться в тень. Слышишь? Никогда. Она порывисто обняла его — быстро, почти невесомо, пахнущими морозом волосами коснувшись его подбородка, словно поняв, что на пары он в таком состоянии не пойдёт, она произнесла: — Мне надо на пары, — сказала она, отстраняясь. — Но обещай мне. Обещай, что ты будешь здесь, когда я вернусь через три часа. Что ты не исчезнешь. Егор посмотрел на окурок в своих пальцах, затем на Марину. Впервые за эти сутки в его груди что-то слабо, но отчетливо дрогнуло. — Обещаю, — сказал он. И в этот раз это не было ложью. Марина улыбнулась, поправила сумку и побежала к главному входу, её оранжевый палантин еще долго мелькал среди серой толпы студентов, как маленький маяк в тумане Вавилона. Егор проводил её взглядом, а потом снова посмотрел на Башню. Егор затушил сигарету о холодный парапет, чувствуя, как табак немного притупил острую пустоту внутри. Когда он вернулся в комнату, Кирилл уже вовсю гремел какими-то папками, делая вид, что занят важной бюрократией. — Ну что, подышал воздухом, фикус? — бросил Кирилл через плечо, не оборачиваясь. Голос его звучал нарочито бодро, почти издевательски, но в этой бодрости чувствовалось напряжение перетянутой струны. — Да, — безучастно ответил Егор. Он снова повалился на кровать, не снимая куртки — сил на лишние движения не было. Экран телефона мигнул. Десять пропущенных от Сони. Егор долго смотрел на её имя, словно забыл, как нажимать на кнопки. Наконец, он медленно, с усилием, набрал номер. — Егор! — голос сестры ворвался в ухо, полный живой, почти пугающей энергии. — Ты чего не отвечал? Я места себе не находила! У тебя проблемы? Что случилось, Егор? Голос какой-то... не твой. Егор прикрыл глаза. Перед внутренним взором всё еще стоял серый гранит и оранжевый шарф Марины. — Да так... временные трудности, Сонь. Башня съела. — Опять твои дурные шуточки да хиханьки-хаханьки! — возмутилась Соня, но в её тоне Егор услышал облегчение: раз шутит, значит, живой. — Вечно ты со своим символизмом. Послушай, приезжай завтра в пятницу, домой. Бабушка пирогов напечет, в баню сходишь. Отдохнёшь хоть, а то сидишь там в своей Башне, как святая Варвара в темнице. Приезжай, Егор. Пожалуйста. — Хорошо, — выдохнул он. — Приеду. Он нажал отбой. Сил на то, чтобы рассказывать Соне про Крачковского, Лаперуза и подоконник, у него не было. Да и как рассказывать о смерти человеку, который пахнет домом? Кирилл, который всё это время прислушивался, застыв над столом, медленно повернулся. — Что там? — спросил он. Его рука невольно коснулась воротника рубашки, словно маска «малахитовой шкатулки» душила его. — Сестра звонила, — Егор уставился в потолок. — На выходные домой звала. В Калугу. Кирилл на мгновение замер. В его глазах что-то дрогнуло — старая, тщательно спрятанная боль человека, которому некуда возвращаться. — Поезжай, — вдруг мягко сказал Кирилл. — А то душа... — он резко осекся, слово «душа» прозвучало в комнате как запретный церковный псалом. Он тут же дернул подбородком, возвращая лицу холодное выражение. — А то твои... психосоматические показатели совсем в минус ушли. Гемоглобин домой просится. Поезжай, обстановку сменишь. Лучше станет. Он подошел к своей кровати, пнул ногой сумку и добавил, уже привычно язвительно: — Только там, в Калуге, с окон не прыгай. А то мне лень будет ехать туда тебя из сугробов выковыривать. Егор не ответил. Он услышал то самое слово, которое Кирилл пытался спрятать за цинизмом. «Душа». Малахит треснул, и сквозь него просочилась правда: Кирилл всё понимал. *** Спустя три часа Егор снова стоял у подножия Башни. Серые сумерки сгущались, и подсветка ГЗ начала разгораться, превращая здание в гигантский раскаленный уголь. Марина вышла из тяжелых дубовых дверей, кутаясь в свой оранжевый палантин. Увидев Егора, она ускорила шаг. Они отошли к парапету, туда, где ветер не так сильно хлестал по лицу. Егор достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Огонек высветил его осунувшееся лицо. — Марин, — тихо начал он, глядя на тающий дым. — Я должен сказать... Вчера... Вчера вечером я стоял на подоконнике. Снаружи. Марина замерла с незажженной сигаретой в руках. Цвет лица у неё мгновенно сравнялся с цветом снега. — Что ты сказал? — прошептала она. — Я хотел спрыгнуть, — Егор произнес это буднично, и от этой интонации Марину передернуло. — Если бы не Кирилл, меня бы здесь не было. Марина дрожащими руками выронила сигарету. — Егор... Господи, Егор, зачем ты это говоришь? Ты... ты это серьезно? — Серьезно. Я просто хотел, чтобы ты знала. Чтобы не было этой лжи. — Это из-за того, что я наговорила тебе тогда после столовой? — Марина осмотрелась по сторонам огромного паука ГЗ, она тяжело задышала, к горлу подступил комок. — Про твою слабость, про то, что ты не борешься? — Нет, Марин. При чем тут это? — тихо, словно буднично сказал Егор. — Нет, это я виновата! — быстро говорила Марина, захлёбываясь словами. — Я видела, как тебе плохо, и вместо того, чтобы поддержать, я начала читать нотации! Я думала, что подталкиваю тебя к действию, а подтолкнула к краю... Прости меня, пожалуйста, прости! Егор коснулся её плеча — Перестань. Слышишь? — он посмотрел прямо ей в глаза. — Посмотри на меня. Ты тут ни при чем. —Ты врешь! Я видела, как ты на меня посмотрел, когда я уходила. У тебя в глазах было такое... такое отчаяние. Я думала, что обидела тебя до смерти. И оказалось — буквально! — Марин, послушай. Это была Башня. Она давила на меня с 1 сентября. Армия, Крачковский, этот Лаперуз проклятый... Ты была единственным светлым пятном. Твои слова, наоборот, заставили меня разозлиться, а злость — это жизнь. — Но если бы я была рядом, если бы я не сказала... — Ты бы ничего не изменила. Это был мой бой с самим собой. Кирилл оказался рядом просто потому, что Бог так решил. Но точно не твой палантин виноват в том, что я дурак. — Ты клянешься? — сказала Марина, вытерев выступившие на глаза слёзы рукавом пальто, оставив на нём немного тонального крема, — Клянешься, что это не из-за моих слов? — Клянусь. Ты — то, ради чего стоит спускаться обратно в комнату. Ты и этот твой оранжевый цвет. — Я так испугалась, Егор... Я когда тебя увидела сейчас, подумала: «Слава Богу, он здесь». А ты говоришь такие вещи... У меня сердце сейчас остановится. Марина достала ещё одну сигарету, быстро чиркнула зажигалкой и закурила. — Прости. Я не хотел тебя пугать. Я просто хотел быть честным. После того, как стоишь там, врать становится физически больно. — Больше никогда. Слышишь? — Марина, всхлипнув, правой рукой крепко вцепилась в его руку, боясь другой прожечь Егору пуховик. — Никогда не смей даже думать об этом. Если тебе станет плохо — беги ко мне, звони, бей стекла, но не молчи. Обещай мне! — Обещаю. Теперь уже точно обещаю. Егор обнял её, чувствуя, как её бьет мелкая дрожь. В этот момент тяжелые двери ГЗ снова скрипнули, и на крыльцо ГЗ вышел Марк. Он выглядел как всегда безупречно: дорогая куртка, идеально уложенные волосы, на лице — маска легкой скуки и превосходства. Он остановился на верхней ступеньке, поправляя кожаные перчатки, и его взгляд, холодный и сканирующий, упал на обнимающуюся пару у парапета. Марк замер на секунду, в его глазах промелькнуло нечто среднее между брезгливостью и острым, хищным интересом. Он медленно начал спускаться по лестнице, и звук его шагов по граниту прозвучал как обратный отсчет. Марк спускался по ступеням не спеша, с той вкрадчивой грацией хищника, который точно знает, что жертве некуда деться. Он остановился в двух шагах, намеренно вторгаясь в их личное пространство, и обдал их запахом дорогого парфюма и ледяного высокомерия. — О, какая картина Репина "Приплыли", — выцедил он, кривя губы в ехидной ухмылке. — Наш главный двоечник и его верная боевая подружка. Марина дернулась, не выпуская руки Егора, но Марк даже не посмотрел на неё. Его взгляд, острый и холодный, впился в бледное лицо Рихтера. — Егор, радость ты наша, спешу тебя «обрадовать». Тебя официально не допускают до сессии. Уведомляю вас, Егор Альбертович Рихтер: в следующий вторник в 17:00 в аудитории 1818 состоится комиссия по студенческим делам. Марк сделал шаг вперед, понизив голос до змеиного шипения: — И поверь, как с Петром у тебя, падла ты такая, на этот раз не выйдет. Никакой устав, никакие твои молитвы и жалобные глазки тебе не помогут. Так что мой тебе совет: пакуй чемоданы и шуруй на Киевский вокзал, пока не поздно. Хоть на билете сэкономишь. За сим откланяюсь. Он отвесил шутовской поклон, резко развернулся и, не оборачиваясь, зашагал прочь в сторону метро. Спустя мгновение из темноты донесся его чистый, издевательски звонкий голос. Марк запел, выкрикивая слова прямо в лицо равнодушному мегаполису: — Здравствуй, небо в облаках! Здравствуй, юность в сапогах! Пропади моя тоска, вот он я — привет, войска! Его смех и пение быстро растворились в вечном гуле проспекта, оставив после себя лишь звон в ушах и липкое чувство омерзения. — Падла... — выдохнула Марина, глядя в ту сторону, где исчез Марк. Её трясло от ярости. — Какая же он редкая, законченная падла. Егор, не слушай его! Мы что-нибудь придумаем, мы пойдем к Ректору... Но Егор не двигался. Он смотрел на свои руки, которые в свете серого неба казались совсем прозрачными. Слова Марка про сапоги и вокзал упали в него, как камни в глубокий колодец, подняв со дна самый древний, первобытный страх. — Я ведь этого и боюсь, Марин, — глухо произнес он. — Боюсь армии и, что моя жизнь переменится. Вот так — в один вторник, в 17:00. Он поднял глаза на Башню из слоновой кости, которая теперь казалась ещё и гигантской клеткой, из которой его собирались выкинуть в пустоту. — Я ведь ничего не умею, кроме как учиться. С одиннадцатого класса — одни книги, одни конспекты, подготовка, семинары... Я привык быть «студентом Рихтером». А если у меня заберут это имя, что останется? Пустое место в шинели? Какой с меня толк там, в сапогах? Я же сломаюсь в первый же день. — Ты не сломаешься, — Марина попыталась поймать его взгляд, но Егор смотрел мимо неё, туда, где за облаками скрывалось холодное, безразличное небо, которое пронзал шпиль МГУ. *** Вечер в общежитии навалился душной, ватной тишиной. Егор снова лежал на кровати, не раздеваясь. Апатия, отступившая на улице под оранжевым светом марининого шарфа, вернулась с удвоенной силой. Она была похожа на серый ил, забивающий легкие. «Вот и всё, — думал он, глядя на пятно тени на стене. — То, чего я боялся больше всего, наступило. Я — никто. Я — строчка в чёрном списке географического факультета МГУ». Кирилл зашуршал пакетами у стола. По комнате поплыл пар от кастрюли — тяжелый, крахмалистый запах дешевых макарон. — Ну что, Егор, есть будешь? — голос Кирилла прозвучал почти обыденно, но в нем слышалось скрытое напряжение. — Нет, не хочу. Спасибо, — Егор даже не повернул головы. Кирилл резко бросил вилку на стол. Звук металла о дерево прозвучал как выстрел. — Ты думаешь, мне нравится на тебя смотреть? — Кирилл подошел к его кровати, нависая темной тенью. — Я на тебя смотрю и вижу себя в этом же блоке пять лет назад. Когда я три дня не ел, потому что верил в «чистую науку» и ждал, что Башня меня оценит. Ешь, черт бы тебя побрал! Я не хочу видеть это снова. Не хочу смотреть, как ты здесь заживо разлагаешься. Он сунул Егору в руки тарелку. Макароны были переваренными, слипшимися в один бледный ком, но они были теплыми. Егор сел, чувствуя, как под взглядом Кирилла его воля крошится. Он начал есть — тихо, медленно, по одной макаронине, словно выполняя тяжелую епитимью. Кирилл отошел к окну, засунув руки в карманы брюк. — Видел из окна, как ты с девкой какой-то обнимался на крыльце, — бросил он, не оборачиваясь. — Твоя подружка? — Не подружка, а подруга, — поправил Егор, с трудом проглатывая клейкое тесто. — Мы с ней учимся. Марина. — А что, у вас нет ничего? — Кирилл обернулся, прищурившись. В его глазах мелькнуло что-то похожее на искру прежнего ехидства, но оно быстро погасло. — Нет у нас ничего. Мы просто друзья. Она... она добрая. — И что, ты ни разу не покусился? — Кирилл криво усмехнулся. — Нет, — Егор ответил просто и твердо, глядя прямо в тарелку. Кирилл вдруг замолчал. Его лицо на мгновение стало странно растерянным, почти детским. Он отвел взгляд на свои идеально вычищенные ботинки. — А я думал, что ты из этих... бабников, — пробормотал он. — Почему? — Егор поднял брови, не переставая жевать. — Да не знаю... Весь правильный такой. Чётки, молитвы... Обычно под этим фасадом скрывается какой-нибудь грешок похлеще, чем у нас, грешных. Егор проглотил последнюю порцию макарон и посмотрел на Кирилла с усталой, понимающей улыбкой. — Ты, по-моему, перепутал. Кирилл дернул плечом, словно стряхивая с себя этот неуютный разговор. — Так, ладно. Быстрей доедай, мне еще тарелку мыть. Нечего тут прусаков разводить. Егор доел и протянул тарелку. Кирилл взял её, но не пошел к раковине, а просто отставил на стол, рядом с Егором. В комнате снова повисла тяжесть. — Меня на КСД вызывают во вторник, — глухо сказал Егор. — Староста сказал. Марк. В восемнадцатую аудиторию. Кирилл замер у стола. Его спина напряглась так, словно он ждал удара между лопаток. Он долго молчал, глядя на темное стекло окна, в котором отражалась их тесная комната. — Да... — наконец выдохнул он. — Соболезную. Кирилл произнес это «соболезную» так, будто они стояли не в комнате общежития, а над разрытой могилой. В этом слове не было превосходства второкурсника магистратуры — только глухое признание поражения. Он резко отвернулся к плитке и начал возиться с чайником. Его движения были рваными, нервными. Он достал небольшую жестяную банку, бережно подцепил пальцами щепотку сушеной травы и бросил в заварочный чайник. — Трачу на тебя элитный чабрец, который мне бабка из Перми прислала... — проворчал он, не оборачиваясь. — Она его сама собирала, сушила, через полстраны перла. А я его перевожу на человека, который даже вкуса не чувствует. Это просто кощунство какое-то, Рихтер. Настоящее святотатство. Егор молча смотрел на его спину. Он видел, как Кирилл, стараясь делать это незаметно, разливает заварку по кружкам. Он налил Егору почти до самого края, так что темная, ароматная жидкость едва не переливалась через бортик. Себе же Кирилл плеснул лишь на донышко — мутный остаток, в который попали все чаинки и ошметки стеблей. Кирилл поставил кружку перед Егором с таким видом, будто делал великое одолжение. — Пей. И только попробуй сказать, что не распробовал. Я за этот чабрец в Перми душу бы продал, а здесь он — единственное, что отделяет меня от окончательного одичания. Егор взял горячую кружку. Пар, пахнущий далеким лугом и материнскими руками, коснулся его лица. Он посмотрел в кружку Кирилла, где сиротливо плавала пара чешуек заварки, а потом снова на свою — полную, густую, обжигающую. — Спасибо, Кирилл, — тихо сказал Егор, чувствуя, как от первого глотка по телу наконец-то разливается не пепельный холод, а живое тепло. — Да иди ты... со своим «спасибо», — буркнул Кирилл, утыкаясь в свою пустую кружку и пряча глаза. — Просто допей и ложись спать. Завтра тебе в свою Калугу ехать. Не хватало еще, чтобы ты в поезде в обморок грохнулся от истощения. Он сделал глоток своих помоев с таким достоинством, будто пил самый дорогой коньяк, и в этом жесте было больше благородства, чем во всех золотых дипломах этого здания.