Часть 11. ЗАСАДА У РУЧЬЯ

(вторая банда гоблинов) Жаркое полуденное солнце, пробиваясь сквозь густую листву старого леса, разбивалось на миллионы золотых зайчиков на поверхности небольшого, но глубокого ручья. Воздух, густой от аромата нагретой хвои, влажной земли и цветущего папоротника, вибрировал стрекотом цикад. И именно этот ручей, скрытый в самой чаще, выбрали своим временным пристанищем три путницы. Торк, вожак маленькой, всего из восьми особей, шайки лесных гоблинов, первым уловил смех — звонкий, как журчание той самой воды. Его узкие, желтые глаза, идеально приспособленные к сумраку подлеска, сузились еще больше. Жестом, отточенным сотней набегов и засад, он замер, подняв волосатую, с длинными когтями, руку. Его сородичи, такие же тщедушные, зеленовато-серые, с огромными ушами и прожорливыми ртами, застыли как один, превратившись в часть лесного пейзажа. Запах человека — смесь пота, кожи и чего-то сладкого, цветочного — ударил в ноздри, заставляя слюнные железы работать вхолостую. Но Торк был стар и хитер. Мясо — это хорошо. Но сначала — разведка. Они подползли к самому краю высокого, обрывистого берега, густо поросшего папоротником и колючим кустарником. Отсюда, сверху, открывалась идеальная, как на ладони, картина. Вода, чистая и прохладная, сбегала по каменистому ложу, образуя перед песчаной отмелью небольшой, почти круглый омут. На отмели, на разостланных плащах, лежали их вещи: дорожные сумки, мечи в простых ножнах, доспехи, сложенные аккуратной кучкой. Но гоблинов интересовало не это. В воде резвились две девушки. Одна, рыжеволосая и веснушчатая, с упругими, невысокими грудями, чьи розовые, налитые от холода соски твердо вычерчивались на белой коже, пыталась брызгаться на свою подругу. Вторая, брюнетка с волосами цвета воронова крыла, стекавшими мокрыми прядями по стройной спине, отплевывалась и смеялась. Её тело было более зрелым, с формами, от которых у любого гоблина, знавшего толк в самках, будь то гоблиниха или захваченная рабыня, перехватывало бы дыхание. Широкие, но изящные плечи, тонкая талия и затем — резкий, соблазнительный изгиб бедер. Когда она повернулась, вытирая лицо, Торк и его братья увидели ее грудь — полную, тяжелую, с крупными ареолами цвета темного меда. Она задрала голову, обнажив длинную шею, и потянулась, и в этот момент каждый гоблин невольно проследил взглядом линию её боков, живота — плоского, с легким, едва заметным изгибом ниже пупка — и далее, в сокрытую водой, но угадываемую по округлостям треугольную тень между ног. Но их внимание, как магнитом, притянула третья. Она стояла по колено в воде у самого берега, спиной к скрывавшим их зарослям, и спокойно, почти ритуально, мыла свои длинные, соломенного цвета волосы. Её кожа была не молочно-белой, как у рыжей, а смуглой, золотистой, будто впитавшей в себя само солнце. Каждая линия её тела дышала спокойной, уверенной силой. Широкие плечи пловчихи, сильная спина с ямочками у основания позвоночника, которая плавно, без излома, переходила в невероятной формы ягодицы. Они были не просто круглыми; они были пышными, упругими, идеально очерченными двумя полушариями, между которыпроваливалась глубокая, манящая ложбина. Даже под водой, сквозь искажающую поверхность, было видно, как они напрягаются и играют мышцами при каждом её движении. Торк почувствовал, как у него в потрепанных штанишках из грубой кожи что-то шевельнулось и начало наливаться тяжестью. Рядом послышался тихий, прерывистый вздох. Он бросил взгляд на своих. У всех глаза были широко раскрыты, ноздри раздувались, ловя недосягаемый запах, а руки, будто повинуясь единому, древнему как мир приказу, медленно, крадучись, потянулись к застежкам на одежде. Он не стал их останавливать. Зачем? Это был лес. Их лес. А то, что происходило внизу, было… зрелищем. Зрелищем, от которого кровь стучит в висках, а в паху становится тесно и горячо. Вожак, не сводя глаз со смуглой девушки, расстегнул свою поршню. Его член, короткий, но толстый и уже наполовину возбужденный, вывалился на волосатый лобок. Шершавая ладонь обхватила его у основания. Движение было привычным, машинальным. Рядом зашуршало. Один за другим, гоблины высвобождали свои достоинства — кто толстые и бугристые, кто длинные и изогнутые, — и начинали медленно, почти лениво, в такт неспешным движениям девушек в воде, двигать кулаками. Их взгляды скользили по мокрым телам, выхватывая детали: как рыжая, выходя на берег, отряхивалась, и капли воды скатывались с её острых, набухших сосков по плоскому животу текут по внутренней стороне её бёдер, как бы повторяя путь мужских взглядов. Как брюнетка, приседая, чтобы зачерпнуть воду в ладоши, на мгновение раскрывала вид между своими смуглыми ногами — темная щёлочка, скрывавший тайну. Но главным фокусом оставалась та, с золотистой кожей и пышными ягодицами. Она наконец закончила с волосами, отжала их и, все еще стоя спиной, подняла руки, чтобы заплести их в грубую косу. Это движение заставило её спину выгнуться, а ягодицы податься вперед, сделав их очертания под водой еще четче, почти осязаемыми. Один из молодых гоблинов, тот что поменьше и азартнее, издал тихое, хриплое урчание и ускорил движения своей тёмной, покрытой шрамами руки. Его дыхание стало прерывистым. И тут смуглая девушка повернулась и вышла на берег. Вода стекала с неё потоками, обрисовывая каждую выпуклость, каждую впадину. Она была выше своих подруг, статная. Её груди оказались такими же совершенными, как и остальные части: не огромные, но полные, с небольшими, упругими, направленными чуть в стороны сосочками нежно-коричневого цвета. Живот был плоским, с четко прорисованными мышцами пресса, и от пупка вниз бежала тонкая, темная дорожка волос, которая расширялась, превращаясь в опрятный, густой треугольник на самой вершине её бедер. Но даже этот треугольник, манящий своей формой и цветом, контрастирующим с золотой кожей, не мог затмить то, что было ниже. Её ноги были длинными, сильными, с четкими икрами и стройными бедрами. И между этими бедрами, в самом их основании, покоилась её вульва. С такого расстояния нельзя было разглядеть тонкие детали, но было видно главное: густые, темные, слегка вьющиеся лобковые волосы не скрывали, а скорее оттеняли и подчеркивали саму форму. Полные, выступающие большие половые губы, чуть приоткрытые, создавали сочную, выраженную щель. Даже в состоянии покоя она выглядела не как просто часть тела, а как некий отдельный, совершенный орган, созданный для наслаждения. Она была воплощением плодородной, дикой силы, и вид её заставил сердца гоблинов забиться чаще, а руки на их членах заработали с новой, жадной силой. Девушка вытерлась куском ткани, лениво потянулась, заставив мышцы груди и пресса красиво поиграть, и вдруг слегка замялась, положив руку на низ живота. Она перекинулась парой слов с подругами, кивнула в сторону густых кустов, росших метрах в двадцати от ручья, выше по склону, и, накинув на плечи тонкую рубашку, не застегивая её, двинулась в их сторону. Взгляд Торка, острый и алчный, встретился с взглядами двух его самых верных и таких же подлых братьев — Гракка и Шныря. Без слов, одним кивком, было решено. Пока остальные пятеро, облизываясь, продолжали следить за двумя купальщицами, их руки работали в унисон, Торк, Гракк и Шнырь, придерживая свои наполовину возбужденные члены, чтобы не цепляться за сучья, бесшумно, как тени, поползли параллельно курсу девушки, используя каждый бугорок, каждое дерево как укрытие. Она вошла в чащу кустов — малинника и дикого крыжовника — и выбрала небольшое, скрытое со всех сторон деревьями и листвой место. Здесь, на небольшой полянке, лежал огромный, плоский, наклонный камень, нагретый солнцем почти до горяча. Девушка огляделась, прислушалась к смеху у ручья, и, видимо, решив, что полностью одна, скинула с плеч рубашку. Она повесила её на ветку и, совершенно обнаженная, подошла к самому краю полянки, к старому, поваленному бурей дубу. Торк, Гракк и Шнырь, притаившиеся в трех шагах, за густой стеной папоротника, затаили дыхание. Их глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. Девушка присела на корточки, опершись спиной о мохнатый ствол дуба. Она широко, очень широко развела ноги, уперев ступни в землю. И в этом положении, в лучах солнца, пробивавшихся сквозь крону, она предстала перед ними во всей своей откровенной, шокирующей красоте. Её поза была настолько открытой, настолько лишенной стыда, что это было даже не возбуждающе, а почти священно в своей природной естественности. Влагалище, которое издалека казалось просто сочной щелью, теперь было видно во всех мельчайших, пикантных деталях. Темные, густые лобковые волосы обрамляли не просто вульву, а настоящее произведение искусства плоти. Большие половые губы, полные и мясистые, были того же золотисто-смуглого цвета, что и всё её тело, но чуть более насыщенного, розовато-коричневого оттенка. Они не смыкались, а были мягко развернуты в стороны, как лепестки экзотического цветка, открывая взгляду то, что скрывалось внутри. А внутри, во влажной, блестящей от естественной смазки глубине, виднелись малые половые губы — более темные, почти лиловые, изящные и тонкие, выступающие за пределы больших. Они были слегка гофрированными, и в самой их верхней точке, у слияния, покоился клитор. Не просто бугорок, а вполне выраженный, капюшончиком прикрытый орган размером с небольшую горошину, который сейчас, возможно, от возбуждения или просто от прикосновения воздуха, казался слегка набухшим. Но это была не вся картина. Разведя ноги так широко, девушка обнажила не только вульву спереди. Взгляд неминуемо скользил ниже, вдоль всей протяженности этой влажной, розовой щели, к её завершению. И там, в самой глубине, там, где сходились её ягодицы, приоткрывалось другое отверстие — маленькое, темно-розовое, плотно сомкнутое анальное отверстие. Оно было аккуратным, окруженным тонкой, почти невидимой каймой более темной кожи. Ягодицы, эти пышные, совершенные полушария, в такой позе были раздвинуты, обнажая межъягодичную ложбину во всей её интимной протяженности — от копчика, вниз, мимо ануса, и до самых влажных врат её женственности. Это была картина абсолютной, невероятной доступности. И затем она начала. Сначала она просто помочилась. Струйка, прозрачная и сильная, брызнула из глубины её влагалища, ударив в сухие листья с тихим, журчащим звуком. Торк видел, как мышцы её низа живота слегка напряглись, как дернулась тонкая внутренняя перегородка. Гракк рядом сдавленно застонал, и его рука на члене заработала как поршень. Сам Торк чувствовал, как его собственный орган, уже каменный от напряжения, пульсирует в его ладони. Они наблюдали, как последние капли стекают по её мал ым губам, смешиваясь с естественной влагой, делая всё это место сияюще-мокрым, живым. Девушка выждала момент, затем наклонилась, сорвала несколько широких, мягких листьев лопуха и тщательно, без тени брезгливости, вытерла себя. Движения её пальцев были уверенными, точными. Она промокла большие губы, затем аккуратно, листком, свернутым в трубочку, прошлась между ними, осушив малые. И тут её движение замедлилось. Палец, обернутый в прохладную зелень, случайно или намеренно, коснулся того самого, выступающего бугорка клитора. По её телу пробежала легкая, едва заметная дрожь. Губы чуть приоткрылись, выдох стал глубже. Она отбросила использованный лист, и теперь уже чистый, теплый указательный палец её правой руки вернулся на то же место. Нежно, почти невесомо, подушечка пальца начала водить по капюшону клитора, не открывая его, а просто массируя через тонкую кожу. Левая же рука опустилась ниже. Два её пальца — указательный и средний — скользнули вдоль всей длины её половой щели, от клитора вниз, собирая влагу, а затем мягко, но настойчиво, погрузились внутрь себя самой. Торк задохнулся. Он видел, как темно-розовые, блестящие малые губы раздвинулись, приняв в себя фаланги её пальцев. Он видел, как её влагалище, казавшееся таким узким, эластично обхватило их. Девушка закинула голову на ствол дерева, глаза её закрылись. Грудь приподнялась на глубоком вдохе, и сосочки, уже и без того твердые, стали похожи на две темные бусинки. Её таз начал едва уловимо двигаться навстречу руке, в мелких, кружащих толчках. Но этого ей, видимо, показалось мало. Она вынула пальцы, блестящие до самых суставов прозрачной слизью, посмотрела на них расфокусированным взглядом и… улыбнулась. Такая улыбка — томная, самодостаточная, полная знания собственного тела и его потребностей — была, пожалуй, самым эротичным из всего, что видели гоблины. Она поднялась. Неспешно, словно в трансе, она подошла к плоскому, нагретому камню. Она повернулась к нему спиной, погладила ладонью его теплую поверхность и… села. Не просто опустилась, а именно села на него, широко, по-царски раздвинув ноги, уперев ступни в землю по бокам. Солнце падало на неё почти вертикально, освещая и подсвечивая каждую складку, каждую капельку влаги. Теперь её позиция была еще более вызывающей. Камень, как трон, поддерживал её ягодицы, слегка приподнимая таз. Ноги, разведенные практически до предела, образовывали широкую букву «V», в центре которой, на самом виду, покоилась её распахнутая, сияющая влагой вульва. Она была полностью открыта. Большие губы, раздвинутые весом тела и позицией, лежали по бокам, как обрамление. А между ними, во всей своей смугло-розовой, мокрой красоте, зияло само влагалище — вход в него был чуть приоткрыт, виднелись темно-розовые, бархатистые стенки. Выше, под капюшончиком, отчетливо вырисовывался набухший клитор. Её живот был втянут, мышцы напряжены в ожидании. Она положила обе руки себе на лобок. Большие пальцы легли на большие половые губы, разводя их еще чуть шире. А указательные и средние пальцы обеих рук нашли свои цели: одни — клитор, другие — вход во влагалище. И она начала. Это не было просто механическим трением. Это был танец, ритуал. Пальцы на клиторе двигались быстрее — мелкие, вибрирующие круги, иногда сменяющиеся легкими постукиваниями. Пальцы у входа во влагалище двигались иначе: они то погружались внутрь на первую фалангу, чувствуя, как внутренние мышцы тут же сжимаются на них, то выходили, размазывая смазку по окружающим тканям, то сводились вместе, стимулируя самую чувствительную точку у входа. Иногда она меняла руки, и пальцы, только что бывшие внутри, переходили на клитор, неся с собой её же запах и влагу. Её дыхание стало громким в тишине полянки — глубокие, хриплые вдохи и резкие, стонущие выдохи. Грудь вздымалась, сосочки казались почти фиолетовыми от напряжения. По золотистой коже живота и бедер пробегали судороги предоргазмического наслаждения. Она откинулась назад, опершись на локти, и это движение еще сильнее вывернуло её лоно навстречу солнцу… и навстречу трем парам жадных, воспаленных глаз. Шнырь не выдержал первым. С тихим, сдавленным всхлипом, он, не переставая смотреть на этот влажный, движущийся под пальцами фокус, замер, и из его толстого, изогнутого члена брызнула белая струйка семени на корни папоротника. Вслед за ним, с разницей в несколько секунд, с хрипом кончил Гракк, пачкая свою мохнатую руку и живот. Торк был крепче. Жажда в нём пересилила сиюминутную слабость. Но вид этой женщины, этой самодостаточной богини плоти, доводившей себя до края на их глазах, сводил его с ума. Он видел, как её движения становятся резче, хаотичнее. Видел, как всё её тело напряглось в дуге, как она закусила губу, сдерживая крик. Она была на грани. Ещё мгновение, и она обрушится в пучину собственного оргазма, и они останутся просто наблюдателями. Этого было недостаточно. Не для Торка. В тот момент, когда её глаза закатились под веки, а пальцы на клиторе замерли в судорожной вибрации, он, отбросив всякую осторожность, выскочил из укрытия. Его братья, опомнившись, последовали за ним. Девушка, погруженная в волну накатывающего наслаждения, ничего не услышала. Первое, что она почувствовала, — это грубые, когтистые руки, впившиеся ей в плечи и шею сзади. Её глаза дико распахнулись от ужаса, но крик был задавлен в горле ладонью, пахнущей грязью и потом. Её рывком подняли с камня и повалили на спину на мягкий мох. Она отчаянно забилась, но Гракк и Шнырь, сильные, несмотря на тщедушность, прижали её руки к земле, а Торк сел ей на грудь, пригвоздив своим весом. Она была в их власти. И теперь её тело, только что принадлежавшее только ей и солнцу, было выставлено перед ними как трофей, как пиршественный стол. Торк сполз с неё, встал на колени между её широко разведенных ног. Впервые так близко. Запах — густой, терпкий, сладковато-кислый, смесь её возбуждения, пота и лесной влаги — ударил ему в голову, как дурман. Его член, фиолетовый от прилива крови, дергался в ожидании. Он не стал сразу лезть внутрь. Нет. Вместо этого он наклонился, схватил её за бедра и притянул её таз к своему лицу, почти уткнувшись носом в её вульву. Он смотрел. Смотрел, как малые губы, темные и блестящие, слегка подрагивают от её учащенного дыхания. Смотрел, как из чуть приоткрытого, темно-розового входа во влагалище сочится прозрачная, тягучая смазка. Смотрел на ту самую, изящную горошинку клитора, всё еще пульсирующую от несостоявшегося оргазма. Это было прекраснее любой добычи, любой драгоценности. — Держи её, — хрипло бросил он Гракку. И, не отрывая взгляда от этого зрелища, Торк взял свой толстый, покрытый сетью синих жил член в руку и поднес его головку прямо к её влагалищу. Он не вставлял его. Он лишь провел тупым, мокрым от предсеменной жидкости кончиком вдоль всей её щели. От ануса, по межъягодичной складке, вверх, через всё влагалище, собирая на себя её смазку, и до клитора, где задержался, слегка надавив. Девушка под ним вздрогнула всем телом и издала приглушенный стон. Её глаза, полные ужаса и слез, смотрели куда-то в небо. Торк повторил движение. И снова. И снова. Гладя, смазывая, подготавливая. Каждый такой проход заставлял её внутренние мышцы рефлекторно сжиматься вхолостую, а из влагалища выделяться новая порция влаги. — Моя очередь! — прохрипел Гракк, не в силах больше ждать. Они поменялись местами. Гракк, с животом и грудью, испачканными своим семенем, стал на колени, и его более длинный, тонкий член сразу же нашел цель. Он так же, как Торк, не стал проникать, а начал водить им по её половым губам, но его движения были грубее, жаднее. Иногда головка члена соскальзывала и тыкалась в её напряженный клитор, иногда проскальзывала ниже, к анусу. Девушка непрерывно мотала головой, пытаясь вырваться, но рука на её рту была железной. Торк тем временем стоял рядом и дрочил, глядя на это. Видеть, как член его брата, грязный и чужой, скользит по сияющей, совершенной плоти этой женщины, было невыносимо сладко. Его рука работала с бешеной скоростью. Гракк, наконец, не выдержал. Он приподнялся, нацелился, и одним резким толчком вогнал свой член в её влагалище примерно на треть. Девушка дико выгнулась, её глаза закатились. Но дальше Гракк не пошел. Он замер, наслаждаясь тесным, обжигающе-горячим влажным обхватом, и через несколько судорожных толчков кончил. Теплая, густая сперма брызнула внутрь неё, смешиваясь с её соками. Гракк с хрипом вытащил свой обмякший член и отполз в сторону. Теперь подошла очередь Торка. Но и он не стал тратить время на долгое соитие. Жажда обладания сменилась более примитивной, но не менее мощной потребностью — пометить, осквернить, покрыть своим семенем это совершенство. Он встал над ней, его член навис над её животом. Он дрочил быстро, глядя вниз: на её перепачканное спермой Гракка влагалище, из которого теперь сочилась беловатая жидкость, на её плоский, трясущийся от рыданий живот, на её грудь с твердыми, темными сосками. Он кончил мощно, с низким рыком. Струи горячего семени легли на её кожу белыми полосами: поперек живота, на лобок, одна даже долетела до нижней части груди. Последние капли он дожал, целясь прямо в её вульву, в уже залитое спермой влагалище. Шнырь, к этому времени снова возбужденный, подскочил и, не долго думая, добавил свою порцию, размазывая её по уже имеющимся пятнам. Они тяжело дышали, глядя на свою работу. Девушка лежала неподвижно, в полуобмороке, её тело было покрыто их семенем, грязью и слезами. Но Торку показалось этого мало. Картина бы