Часть 12. МИЛОСЕРДИЕ И ВОЗДАЯНИЕ

Тишина, наступившая после бегства гоблинов, была густой, звенящей, будто сама природа затаила дыхание от содеянного. Брат Моней вышел из чащи на берег ручья по другой тропе, направляясь к воде, чтобы наполнить флягу перед ночлегом. Первое, что он почувствовал, — странную, непривычную тишину, лишенную девичьего смеха, который, по логике вещей, еще должен был звучать здесь. Затем его нос уловил запах — острый, животный, знакомый и чуждый одновременно: запах мужского семени, смешанный со сладковатым ароматом женского возбуждения и страха. И тогда он увидел. На мягком мху, у самого подножия плоского нагретого камня, лежала она. Девушка. Её золотисто-смуглая кожа, еще недавно сиявшая под солнцем, была теперь испещрена грязными полосами, следами грубых рук. Длинные волосы цвета спелой соломы растрепались и слиплись. Но не это привлекло и не это остановило его дыхание. Она лежала на спине, ноги были раскинуты широко, бессильно, с неестественной, шокирующей откровенностью. Её прекрасные, пышные ягодицы покоились на мху, а между бедер, в самом центре этой неприкрытой наготы, зияла картина совершенного осквернения. Её лоно, которое должно было быть гордым и чистым, было залито. Густая, белесая, уже начинавшая подсыхать и стягивать кожу сперма покрывала всё: её гладко выбритый лобок, пухлые, темно-розовые большие половые губы, которые сейчас были болезненно распухшими и разомкнутыми, обнажая влажные, покрасневшие внутренние складки. Семя запеклось в её лобковых волосах (здесь они, вопреки обычаю, были — темный, густой треугольник, что делало картину еще более дикой), стекало белыми потеками по внутренней стороне её бедер, пачкало нежную кожу паха. Несколько капель, более свежих, блестело даже на её напряженном, маленьком клиторе, выглядывавшем из-под капюшона. Вся эта область представляла собой месиво из её собственных соков, слёз и чужого, грубого семени. Запах стоял тяжелый, похабный. А чуть выше, на её плоском, мускулистом животе, также были размазаны густые белые полосы — отметины другого, более поверхностного извержения. Её груди, прекрасные и полные, с коричневыми, крупными сосками, тоже были забрызганы, одна капля застыла прямо на ареоле. Она дышала прерывисто, хрипло, в полузабытьи, глаза закатились под веками, по щекам текли грязные дорожки от слёз. Вид этой красоты, так жестоко и цинично опозоренной, ударил в Монея не волной сострадания, а чем-то первобытным и немым. Его взгляд, привыкший выискивать эротизм в откровенности, нашел его и здесь, в этом акте насилия. Контраст между совершенством её тела и мерзостью того, что с ним сделали, был чудовищно возбуждающим. Кровь бросилась в голову, а затем ринулась вниз, к паху. Он почувствовал, как его член, уже уставший за день, но всегда отзывчивый на сильный визуальный стимул, дрогнул и начал наполняться тяжелой, неумолимой силой. Рука его сама потянулась к поясу. Мысль пронеслась, быстрая и грязная: Присоединиться. Оставить и свою метку на этом уже оскверненном храме. Закончить, глядя прямо в её распахнутую, залитую спермой вагину. Довершить то, что начали они. Боги ведь смотрят? Пусть увидят и это. Его пальцы уже нащупали завязки пояса. Дыхание участилось. Он сделал шаг вперед, к её раздвинутым ногам. Его тень упала на её тело. Он смотрел на блестящие, липкие складки её половых губ, на крошечное, темное отверстие, из которого сочилась смешанная жидкость. Это было отвратительно. И безумно эротично. Его рука уже была внутри одеяния, обхватывала основание члена, который твердел с каждым ударом сердца. И тут её губы, потрескавшиеся и окровавленные от укуса, дрогнули. Из горла вырвался тихий, совсем детский стон — не страсти, а боли и беспомощности. Этот звук, такой жалкий и чистый на фоне всей этой грязи, пронзил Монея как нож. Его возбуждение не схлынуло — оно замерло, застыло, отяжелев внезапным грузом стыда. Что он делает? Он — брат Моней, странствующий жрец, пусть и забывший половину догм, но всё же служитель. Его призвание — наблюдать красоту и отвечать на неё творческим актом, а не усугублять поругание. Он резко отдернул руку, как от огня. Член, полувозбужденный, неприкаянно дрогнул под одеянием. Чувство вины, острое и жгучее, залило его с головой. Он отвернулся от соблазнительно-отвратительного зрелища, схватился за флягу у пояса и, с трудом оторвав взгляд от тела девушки, побежал к ручью. Легко и быстро наполнив флягу ледяной, кристально чистой водой, он вернулся к ней. Встав на колени у её головы, он осторожно приподнял её за плечи. Она бессильно запрокинула голову. Он поднес флягу к её губам, но она была без сознания. Тогда он, слегка наклонив флягу, плеснул ей прямо в лицо. Холодная вода подействовала мгновенно. Девушка вздрогнула всем телом, закашлялась, забилась. Её глаза, прекрасные, даже сейчас, распахнулись, полные животного ужаса. Увидев склонившегося над ней мужчину в странном одеянии, она вскрикнула — коротко, пронзительно — и попыталась отползти, но тело не слушалось. — Тише, тише, сестра, — заговорил Моней, стараясь сделать голос как можно мягче. — Вреда тебе больше не будет. Они ушли. Я тебе помогу. Она замерла, смотря на него дикими глазами, дыхание хрипело в груди. Потом её взгляд скользнул вниз, на собственное тело, на залитые спермой бёдра и живот. И тут с ней случилась истерика. Не плач, а яростный, горловой, нецензурный поток ругани, какой Моней не слышал, пожалуй, никогда. Она материла гоблинов, их матерей, их предков до седьмого колена, материла лес, солнце, день, в который решила пойти купаться. Материла свою глупость. Голос её, сначала хриплый, набирал силу, звонкость, и в нём было больше бешенства, чем страха, больше оскорблённой гордости, чем боли. — …чтоб им кишки на этот же посох намотало! Чтоб их жёны рожали им одних лягушек! Твари! Мразь! Глаза им выцарапать! — она кричала, пытаясь прикрыть руками свою испачканную наготу, но руки дрожали и не слушались. Её крик услышали. Из-за поворота ручья, с песчаной отмели, прибежали две другие девушки — та самая рыжая веснушчатая и брюнетка с волосами воронова крыла. Они были полуодеты, наскоро накинув рубахи, и лица их были бледны от ужаса. Увидев свою подругу и склонившегося над ней жреца, они на мгновение застыли, но затем бросились к ней. — Лира! Боги, что с тобой?! — вскрикнула рыжая, падая на колени рядом. — Отойди от неё! — с готовностью бросилась защищать брюнетка, но Моней уже отошел в сторону, давая им место. Девушки обняли свою подругу, закрывая её телами от его взгляда, но картина была у всех перед глазами. Рыжая, увидев состояние Лоры, ахнула и прижала её голову к плечу. — Твари… эти зеленомордые твари… — бормотала брюнетка, срывая с себя накинутую рубаху и пытаясь вытереть подругу, но сперма уже засыхала. — Всё, всё, успокойся, — убаюкивала рыжая, качая Лиру на руках. — Они ушли. Ты жива, цела. Это главное. Всё отмоем. Всё заживет. Лира, найдя опору в подругах, постепенно перестала кричать. Её рыдания стали глухими, надрывными. Она уткнулась лицом в плечо рыжей, её тело содрогалось от каждого всхлипа. — Они… они на меня… всё… — выдавила она сквозь слезы. — Знаем, видим, — брюнетка говорила резко, но в её голосе тоже дрожали слёзы. — Ничего. Мы с тобой. Сейчас в деревню, к стражникам. Им хвост надерём. Моней стоял поодаль, чувствуя себя лишним и виноватым одновременно. Он наблюдал, как девушки, забыв о своей полуодетости (рыжая была лишь в мокрой рубахе, облегающей её маленькую, упругую грудь с острыми сосками, брюнетка — теперь без верхней одежды, только в простых полотняных трусиках, обрисовывающих её пышные бедра), утешают подругу. Они были красивы в своей ярости и сострадании. Их тела, молодые и здоровые, сияли влагой и волнением. Но теперь это зрелище не вызывало в нём привычного отклика. Совесть, разбуженная жалким стоном Лиры, грызла его изнутри. Наконец, Лира немного успокоилась. Она отстранилась от подруг, всё ещё всхлипывая, но уже с сухими, горящими глазами. — Помогите встать, — хрипло сказала она. Девушки помогли ей подняться. Лира пошатнулась, но устояла. Она бросила уничтожающий взгляд на свои испачканные бёдра, сжала губы. — Воды. Надо смыть эту… гадость. — Пойдем к глубокому месту, — сказала брюнетка, поддерживая её под руку. И тут, уже собираясь идти, рыжая обернулась к Монею. Её взгляд, полный благодарности, упал на него. — Спасибо вам, брат. Что нашли её, что помогли. Если б не вы… — она не договорила, содрогнувшись. — Да, спасибо, — кивнула брюнетка, её тёмные глаза тоже смягчились. — Вы… вы оказали ей милость. А не каждый мужчина на вашем месте… — её взгляд на миг скользнул к его поясу, и в её глазах мелькнуло понимание. Она, как и любая женщина в этих краях, знала, чем занимается странствующий жрец. И, видя его смущение и отведённый взгляд, она, вероятно, догадалась, какую внутреннюю борьбу он только что выдержал. — Вам самому… помощь не требуется? — спросила она тихо, почти участливо. — После такого… зрелища. Должно быть, непросто. Моней вздохнул, глядя в землю. Его член, окончательно успокоившийся, теперь напоминал лишь о минутной слабости. — Признаться, сестры, дух мой слишком смущён, а сердце слишком полно участия, чтобы помышлять о служении сейчас, — сказал он искренне. — Вид страдания… он гасит всякое иное пламя. Девушки переглянулись. Между ними пробежало мгновенное, беззвучное соглашение. Благодарность, смешанная с привычным, глубоко укорененным желанием помочь «божьему человеку» в его нужде, пересилила всё. Они не могли оставить его в таком состоянии — смущённым, с неудовлетворенной потребностью, после того как он проявил такое благородство. — Ну уж нет, — решительно сказала рыжая, и на её лице появилась лукавая, ободряющая улыбка. — Мы не можем позволить, чтобы наш благодетель ушёл с тяжестью на душе… и в другом месте. После такого дня вам точно нужно облегчение. И мы с радостью поможем. — Абсолютно, — поддержала брюнетка, и её глаза заиграли тёплым, соблазнительным огоньком. — Лира сама справится. А мы… мы исправим настроение. Лира, уже стоявшая по колено в воде и яростно скребшая кожу песком, обернулась и махнула им рукой, явно давая понять, что не нуждается в сопровождении. Её лицо было сосредоточенным, она смывала с себя не только грязь, но и унижение. Рыжая, не теряя времени, огляделась. Её взгляд упал на старое, раскидистое дерево, росшее у самой воды. Одна его ветка, толстая и крепкая, низко нависала над самым берегом, образуя естественный помост на высоте примерно груди взрослого мужчины. — Идеально, — прошептала она и, ловко ухватившись за более тонкие ветви, с грацией белки вскарабкалась на этот природный подиум. Она встала на ветку, потом присела на корточки, обхватив ствол дерева для равновесия. И вот она была там, прямо перед лицом Монея, который замер, не веря своим глазам. Она сидела на корточках, широко, до предела раздвинув колени. Её простая, мокрая рубаха, и без того короткая, теперь задралась так высоко, что совершенно не скрывала её низа. И этот вид был преднамеренно совершенен. Её ноги были стройными, сильными, загорелыми до бедер, а выше кожа была ослепительно белой, нежной. И в центре этого контраста, в самой развилке её бедер, покоилось сокровище. Лобок её, как и у всех женщин в этих краях, был безупречно гладким, голая кожа сияла перламутровой белизной. А на этом фоне — её вульва. Маленькая, аккуратная, пухлая. Большие половые губы были нежно-розового, почти кораллового цвета, слегка приоткрытые, как будто в ожидании. Между ними виднелся влажный, более тёмный розовый проблеск внутренних губ. Всё было чисто, свежо, невинно и в то же время невероятно соблазнительно из-за откровенности позы и близости. — Смотри, брат, — мягко сказала рыжая, и её голос прозвучал как ласковый приказ. — Смотри и забудь о всей той гадости. И она начала. Её правая рука, тонкая, с изящными пальцами, опустилась вниз. Кончиками пальцев она коснулась сначала внешних губ, просто погладила их, как бы представляя их взгляду. Потом два пальца — указательный и средний — легли по обе стороны от её узкой, влажной щели и нежно раздвинули большие губы в стороны. Теперь её интимность была раскрыта полностью. Моней, завороженный, увидел тёмно-розовые, бархатистые малые губы, плотно прилегающие друг к другу. Увидел крошечное, подрагивающее отверстие клитора под его капюшончиком. Увидел, как из глубины, из самого влагалища, уже начинает выступать прозрачная, блестящая смазка, делая всю картину влажной, живой, готовой. Запах от неё пошёл тонкий, свежий, как лесные ягоды после дождя, совершенно отличный от тяжёлого смрада насилия. Рыжая не торопилась. Она водила подушечками пальцев вдоль малых губ, собирая влагу, потом поднималась выше, к клитору, и совершала над ним лёгкие, круговые движения, едва касаясь. Под её пальцами плоть, казалось, оживала ещё больше: малые губы слегка набухали, становясь более тёмными, сочными, клитор увеличивался, выступая из-под капюшона. Влага выделялась активнее, покрывая всё блестящей, возбуждающей плёнкой. Она делала это не как человек, охваченный страстью, а как искусная демонстраторша, показывающая товар лицом — медленно, акцентированно, давая ему рассмотреть каждую складочку, каждый отблеск. Монея дыхание перехватило. Вид, который он наблюдал сверху, был настолько интимным, настолько прекрасным в своей откровенной анатомической чистоте, что вся недавняя грязь и стыд будто испарились. Его кровь снова застучала в висках и мощной волной прилила ниже. Под одеянием член проснулся мгновенно, наливаясь тяжестью и жаром, требуя участия. И в этот самый момент вторая девушка, брюнетка, подошла к нему спереди. Она опустилась перед ним на колени на мягкий мох, её тёмные, мокрые волосы рассыпались по плечам. Она смотрела на него снизу вверх, и в её карих глазах светилась и благодарность, и обещание, и спокойная, уверенная готовность помочь. Без лишних слов, она потянулась к его поясу. Её пальцы, тёплые и умелые, развязали узлы, отодвинули ткань одеяния. Его член выпрямился перед её лицом — твёрдый, готовый, с набрякшей, тёмно-красной головкой, уже влажной от предсеменной жидкости. Брюнетка оценивающе кивнула, как мастер, довольный качеством материала. Затем она обхватила его основание одной рукой, а другой мягко придержала его яйца. И, не сводя с него глаз, медленно, как бы давая ему привыкнуть, склонила голову и взяла головку его члена в рот. Ощущение было невероятным. Тёплота, влажность, нежное, но уверенное давление её губ и языка. Она не стала сразу глубоко брать его, а играла головкой, облизывая её снизу, проводя кончиком языка по уздечке, по венцу. Её движения были неторопливыми, почти ленивыми, но от этого — невыносимо сладостными. А над ним, в сантиметрах от его лица, продолжалось другое представление. Рыжая, видя, что он полностью вовлечён, ускорила движения пальцев. Теперь она не просто раскрывала и поглаживала, а начала мягко мастурбировать. Два пальца её правой руки погрузились на фалангу внутрь себя, вышли, блестящие, и снова вернулись, в то время как большой палец совершал мелкие, вибрирующие круги вокруг её выступающего клитора. Её дыхание участилось, по её белой коже пробежал лёгкий румянец. Она слегка откинула голову назад, обнажив длинную шею, и её губы приоткрылись в беззвучном стоне. Вся она была воплощением чистого, самоценного, демонстративного сладострастия. Моней не мог оторвать глаз. Его взгляд метался между двумя очагами наслаждения: крупным планом влажной, розовой, подвижной вульвы над ним и прекрасным лицом женщины у его ног, с полуприкрытыми глазами и губами, обхватившими его плоть. Ощущения сливались в один огненный вихрь. Его рука, уже не контролируя себя, легла на голову брюнетки, не толкая, а просто касаясь, чувствуя ритм её движений. Его собственный таз начал непроизвольно двигаться навстречу её рту мелкими, короткими толчками. Рыжая, доведя себя до пика возбуждения, замерла на секунду, её тело изогнулось, а из её влагалища выступила обильная, прозрачная струйка смазки, которая медленно стекла вниз. Это зрелище стало последней каплей. Моней почувствовал знакомое, неотвратимое сжатие в самом низу живота, огненную волну, поднимающуюся по позвоночнику. — Сейчас… — успел он прохрипеть. Брюнетка, поняв, не отстранилась. Наоборот, она взяла его глубже, до самого основания, её горло расслабилось, принимая его. И он кончил. Кончил мощно, с долгим, сдавленным стоном, изливая тёплую, густую сперму прямо в её готовый, принявший рот. Она не отпрянула, не закашлялась. Она оставалась на месте, глотая, её щёки втягивались, а гортань работала ритмичными глотками. Лишь когда пульсации стали слабеть, она медленно, с каким-то почти нежным цоканьем, освободила его член, уже мягкий и блестящий от её слюны и его семени. Она подняла на него глаза, облизала губы, и на её лице появилась довольная, немного хитрая улыбка. Наверху рыжая, тоже достигшая тихого оргазма, медленно опустила ноги с ветки и спрыгнула вниз. Её лицо сияло. — Ну что, брат? Лучше? — спросила она, поправляя рубаху. Моней, всё ещё переводя дыхание, мог только кивнуть. Его тело было расслаблено, разум очищен, а совесть наконец успокоена. Он чувствовал не только физическое облегчение, но и странную, глубокую благодарность. Они не просто «помогли» — они совершили акт почти что исцеления, заместив отвратительный образ прекрасным, добровольным и чистым. — Гораздо лучше, сестры, — выдохнул он. — Вы… вы настоящие целительницы. Девушки засмеялись, довольные. Они быстро привели себя в порядок: брюнетка сполоснула рот водой из ручья, рыжая подтянула рубаху. Лира тем временем уже вышла из воды, чистая, но мрачная, закутанная в плащ, который ей принесла одна из девушек. — Ну всё, — сказала брюнетка, становясь серьёзной. — Нам надо в деревню. Стражников поднять, этих тварей искать. А вам, брат, советую на ночь дальше от леса отойти, к постоялому двору. — Мир вашему дому и вашим сердцам, — поклонился Моней. Девушки, втроём уже, кивнули ему на прощание и быстрым шагом, разговаривая между собой, двинулись в сторону загоравшихся вдали огней деревни. Брат Моней смотрел им вслед, затем взглянул на свой посох, на темнеющий лес. Восьмое извержение за день было, пожалуй, самым сладким и самым значимым. Оно стёрло грязь, вернуло гармонию. Он поправил одеяние, взял посох и пошёл своей дорогой, уже в сумерк ах, чувствуя, что какой-то баланс в мире — пусть и на очень маленьком, личном уровне — был восстановлен.