Часть 13. ПРОБЛЕМЫ ЮНОСТИ

Питу было четырнадцать, и его мир сузился до одного невыносимого, жгучего ощущения. Оно жило где-то внизу живота, тупым, постоянным давлением, и вырывалось наружу несколько раз в день, превращаясь в болезненно-приятную твердь под тканью штанов. Уроки, поручения, разговоры — всё расплывалось, теряло смысл перед этим всепоглощающим зудом. Его тело, опережая разум, требовало разрядки с настойчивостью голодного зверя. Стояки приходили в самые неуместные моменты — за завтраком, на улице, в тишине спальни перед сном, заставляя его сгибаться, менять позу, краснеть. Он дрочил в туалете, украдкой, быстро и без образов, на скучных иллюстрациях в старой энциклопедии, на смутные фантазии, составленные из обрывков случайно увиденного. Но это не помогало. Наступало лишь короткое облегчение, сменяющееся пустотой и новой, ещё более острой потребностью. Ему нужен был объект. Настоящий, живой, подробный. А вокруг были лишь скучные взрослые и сверстники, не вызывавшие ничего, кроме раздражения. Единственным, что отзывалось в нём смутным эхом, был мимолётный образ их служанки Элис,блондинки с точёной фигурой восемнадцати лет. Пару недель назад ему удалось застать её на лестнице: она несла тяжёлую корзину белья и, поднимаясь, высоко задирала подол платья горничной. Пит, притаившийся внизу, на миг увидел оголённое до самых бёдер — гладкие, сильные икры, смуглую кожу внутренней стороны бедра, мелькнувший край простых хлопковых панталон и, на мгновение, когда она сделала слишком широкий шаг, — смутный изгиб ягодицы и тёмную тень в самой глубине. Этого было мало. Он раз за разом прокручивал в голове этот кадр, домысливая то, чего не увидел: цвет кожи под панталонами, форму того места, откуда тень. Он спрятался в чулан под лестницей, и, зажмурившись, пытаясь удержать в воображении тот мелькнувший изгиб, грубо дрочил до изнеможения. Но картинка была смутной, неясной, она ускользала, оставляя после себя лишь горькое разочарование и ещё более острый голод. Но мимолётный вид смуглых ног и тени под юбкой лишь разжёг аппетит, сделав его почти болезненным. Теперь Пит уже не просто хотел облегчения – он жаждал увидеть. Увидеть то самое место у женщины, голым и настоящим. Образы из краденых книг и случайных разговоров сливались в мучительный, нечёткий идеал. И его мольбы, казалось, были услышаны. И вот, в один душный вечер, когда напряжение в его яичках казалось готовым взорваться, судьба смилостивилась. Родители ушли к соседям. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь плеском воды из дальней, маленькой комнаты для омовений — бывшей кладовки, где вместо ванны стояло неглубокое, длинное деревянное корыто. И там была Джесс. Сердце Пита заколотилось, заглушив всё. Он, затаив дыхание, подкрался к двери. Она была приоткрыта на волосок, ровно настолько, чтобы образовалась щель. Он припал к ней глазом, и мир сжался до размеров этой влажной, тёплой комнатки. Джесс, его шестнадцатилетняя сестра, стояла в корытце, спиной к двери. Она была обнажена. Сначала Пит увидел лишь общую картину: длинные мокрые каштановые волосы, стекающие по стройной, гибкой спине, узкую талию и мягкий изгиб бёдер. Потом детали врезались в сознание с болезненной чёткостью. Она наклонилась, чтобы зачерпнуть воду ковшом, и две полусферы её ягодиц, безупречно круглые, с гладкой, матовой кожей, напряглись. Между ними, в самой глубине, лежала тёмная, мокрая ложбинка. Он замер, чувствуя, как кровь с грохотом ударила в виски и ринулась вниз, наполняя член до состояния твёрдой, пульсирующей боли. Джесс выпрямилась и повернулась боком. Пит ахнул про себя. Её груди были больше, чем он представлял, — полные, тяжёлые, с широкими ареолами цвета спелой клубники и тёмными, набухшими от тепла воды сосками. Она подняла руку, чтобы смыть мыло с подмышки, и мышцы её бока плавно играли. Но его взгляд, словно на верёвочке, тянуло вниз. Вниз, к тому месту, где сходились её бедра. И вот она повернулась к нему почти в фас, наклоняясь за куском мыла. И он увидел. Всё. Её лобок был гладким, аккуратно выбритым, кожа там сияла перламутровой белизной. А на этом безупречном холме покоилось сокровище. Её вульва. Полные, мясистые, чуть приоткрытые большие половые губы нежно-розового цвета, напоминающие спелый, надрезанный персик. Они были влажными, блестели в тусклом свете лампы. Между ними, в самой щели, виднелся влажный, тёмно-розовый проблеск — её внутренние складки. Чуть ниже угадывалось другое отверстие, но она стояла не так. Пит не дышал. Его рука уже была в штанах, обхватывая пылающий, каменный член. Он боялся пошевелиться. Элис, казалось, наслаждалась одиночеством. Она мылилась медленно, чувственно. Она закинула ногу на низкий табурет, чтобы натереть мылом икру, и этот простой жест раскрыл её полностью. Теперь он видел всё в невозможном, шокирующем ракурсе. Её половые губы, подтянутые вверх, разомкнулись сильнее, обнажив тёмно-розовые, бархатистые малые губы и крошечное, подрагивающее отверстие влагалища. А чуть выше, у слияния губ, выступал маленький, твёрдый бугорок клитора. И тогда, когда она наклонилась ещё ниже, вытирая ногу, он увидел и другое — маленькое, тёмно-розовое, сморщенное колечко её ануса, притаившееся в самой глубине межъягодичной складки. Ощущения Пита зашкаливали. Предыдущая неудовлетворённость, тоска, напряжение — всё взорвалось, преобразовавшись в чистый, животный восторг. Его рука двигалась в такт её движениям. Когда она проводила губкой по животу, чуть касаясь нижней линии волос на лобке, его пальцы сжимались. Когда она, ополаскиваясь, поворачивалась спиной и наклонялась, выставляя свои идеальные ягодицы и ту самую сокровенную щель между ними, его движения становились быстрее, отчаяннее. Он пожирал её глазами: каждую родинку на бедре, каждую каплю, скатывающуюся по внутренней стороне бедра к её заветной розовой щели. Запах влажного дерева, мыла и чистого женского тела пьянил сильнее любого вина. Он не представлял, что тело может быть таким прекрасным, таким сложным и таким безумно возбуждающим. Каждый её жест, каждая смена позы, случайная или намеренная, казались ему идеально эротичными. Она вытиралась большим полотенцем, медленно проводя им между ног, слегка надавливая, и её губы на миг приоткрывались в беззвучном вздохе. Для Пита это было последней каплей. Волна спазма, острая и всепоглощающая, подкатила от самого копчика. Он стиснул зубы, вжался лбом в косяк, и горячая сперма брызнула ему в ладонь и на штаны, с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он стоял, тяжело дыша, опустошённый и ослеплённый. В комнатке Элис, ничего не подозревая, уже накидывала халат. Питу было не стыдно. Была только глубокая, дрожащая благодарность и новая, уже знакомая тяжесть где-то на дне сознания — знание, что этот образ теперь с ним навсегда. И что завтра он захочет увидеть его снова. Но это случилось только через несколько дней. Однажды вечером, когда в доме царила предночная тишина, он заметил Элис, которая в своём строгом платье горничной всегда казалась недосягаемым форпостом взрослого мира. Она несла по коридору небольшой оловянный кувшин и тазик – явно в комнату Джесс для вечернего туалета. Что-то ёкнуло у Пита внутри, инстинктивное и острое. Он, как тень, последовал за ней, укрываясь в глубоких дверных проёмах тёмного коридора. Дверь в комнату сестры была приоткрыта, вытягивая из неё узкую полоску тёплого света. Пит прижался к холодной стене, сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Он видел, как Элис поставила тазик на пол, а сс, уже в длинной ночной рубашке, подошла к нему. Сначала сестра просто встала над тазиком, широко, небрежно расставив ноги. Пит затаил дыхание. Потом она наклонилась, взяла подол рубашки… и медленно, одним плавным движением, задрала его до самого верха бёдер, а затем и до талии, собрав ткань в охапку перед животом. Для Пита мир остановился. Она стояла лицом к двери, к нему, полностью обнажённая ниже пояса. Свет лампы падал прямо на её лоно. И оно было прекрасным и пугающим в своей реальности. Гладкий, детски-нежный лобок, без единого волоска. И на нём – её вагина. В позе с широко расставленными ногами большие половые губы, нежно-розовые и пухлые, были мягко разомкнуты, раскрывая более тёмные, влажные внутренние складки. Всё было удивительно чистым, хрупким и невероятно детализированным. Он видел крошечный бугорок клитора, видел, как в самой глубине темнев вход с сокровенное отверстие. Это был не смутный силуэт из-под юбки – это была анатомическая точность, подаренная ему судьбой. Затем Джесс плавно присела над тазиком, опускаясь в неглубокий присед. И в этот момент её киска, уже влажная, растянулась и раскрылась ещё сильнее. Элис, стоя на коленях сбоку, аккуратно лила воду из кувшина ей на руки, а та направляла струйки между ног. Пит впился взглядом в эту картину: вода, блестящая и чистая, стекала по розовым складкам, заставляя их блестеть, омывала всё, скрывая и обнажая одновременно. Его рука судорожно полезла в штаны, обхватывая и без того твёрдый, будто вылитый из стали член. Он дрочил яростно, отчаянно, не отрывая глаз от этого интимного ритуала. В его голове смешались образы: чистая вода и что-то густое, белое, его собственное. Он представлял, что это не вода течёт по её нежной, розовой киске, а его сперма, горячая и липкая, заливая собой эти совершенные складки. Волна нарастала стремительно, сокрушительно. Он не мог сдержать стон, превратившийся в хриплый выдох, и кончил, бурно и судорожно, спиной к стене в темноте коридора. Тёплая сперма брызнула на обои и его руку. Ослеплённый оргазмом и шоком от увиденного, он, едва придя в себя, в ужасе от возможности быть пойманным, стремглав рванул прочь, в безопасную темноту своей комнаты, оставив за собой лишь влажное пятно на стене и навсегда врезавшееся в память изображение – сестру, сидящую над тазиком с раздвинутыми ногами и сияющей, мокрой щелью между них. И вот, в один душный вечер, когда напряжение в его яичках казалось готовым взорваться, судьба смилостивилась. Родители ушли к соседям. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь плеском воды из дальней, маленькой комнаты для омовений — бывшей кладовки, где вместо ванны стояло неглубокое, длинное деревянное корыто. И там была Элис. Сердце Пита заколотилось, заглушив всё. Он, затаив дыхание, подкрался к двери. Она была приоткрыта на волосок, ровно настолько, чтобы образовалась щель. Он припал к ней глазом, и мир сжался до размеров этой влажной, тёплой комнатки. Элис, его шестнадцатилетняя сестра, стояла в корытце, спиной к двери. Она была обнажена. Сначала Пит увидел лишь общую картину: длинные мокрые каштановые волосы, стекающие по стройной, гибкой спине, узкую талию и мягкий изгиб бёдер. Потом детали врезались в сознание с болезненной чёткостью. Она наклонилась, чтобы зачерпнуть воду ковшом, и две полусферы её ягодиц, безупречно круглые, с гладкой, матовой кожей, напряглись. Между ними, в самой глубине, лежала тёмная, мокрая ложбинка. Он замер, чувствуя, как кровь с грохотом ударила в виски и ринулась вниз, наполняя член до состояния твёрдой, пульсирующей боли. Элис выпрямилась и повернулась боком. Пит ахнул про себя. Её груди были больше, чем он представлял, — полные, тяжёлые, с широкими ареолами цвета спелой клубники и тёмными, набухшими от тепла воды сосками. Она подняла руку, чтобы смыть мыло с подмышки, и мышцы её бока плавно играли. Но его взгляд, словно на верёвочке, тянуло вниз. Вниз, к тому месту, где сходились её бедра. И вот она повернулась к нему почти в фас, наклоняясь за куском мыла. И он увидел. Всё. Её лобок был гладким, аккуратно выбритым, кожа там сияла перламутровой белизной. А на этом безупречном холме покоилось сокровище. Её вульва. Полные, мясистые, чуть приоткрытые большие половые губы нежно-розового цвета, напоминающие спелый, надрезанный персик. Они были влажными, блестели в тусклом свете лампы. Между ними, в самой щели, виднелся влажный, тёмно-розовый проблеск — её внутренние складки. Чуть ниже угадывалось другое отверстие, но она стояла не так. Пит не дышал. Его рука уже была в штанах, обхватывая пылающий, каменный член. Он боялся пошевелиться. Элис, казалось, наслаждалась одиночеством. Она мылилась медленно, чувственно. Она закинула ногу на низкий табурет, чтобы натереть мылом икру, и этот простой жест раскрыл её полностью. Теперь он видел всё в невозможном, шокирующем ракурсе. Её половые губы, подтянутые вверх, разомкнулись сильнее, обнажив тёмно-розовые, бархатистые малые губы и крошечное, подрагивающее отверстие влагалища. А чуть выше, у слияния губ, выступал маленький, твёрдый бугорок клитора. И тогда, когда она наклонилась ещё ниже, вытирая ногу, он увидел и другое — маленькое, тёмно-розовое, сморщенное колечко её ануса, притаившееся в самой глубине межъягодичной складки. Ощущения Пита зашкаливали. Предыдущая неудовлетворённость, тоска, напряжение — всё взорвалось, преобразовавшись в чистый, животный восторг. Его рука двигалась в такт её движениям. Когда она проводила губкой по животу, чуть касаясь нижней линии волос на лобке, его пальцы сжимались. Когда она, ополаскиваясь, поворачивалась спиной и наклонялась, выставляя свои идеальные ягодицы и ту самую сокровенную щель между ними, его движения становились быстрее, отчаяннее. Он пожирал её глазами: каждую родинку на бедре, каждую каплю, скатывающуюся по внутренней стороне бедра к её заветной розовой щели. Запах влажного дерева, мыла и чистого женского тела пьянил сильнее любого вина. Он не представлял, что тело может быть таким прекрасным, таким сложным и таким безумно возбуждающим. Каждый её жест, каждая смена позы, случайная или намеренная, казались ему идеально эротичными. Она вытиралась большим полотенцем, медленно проводя им между ног, слегка надавливая, и её губы на миг приоткрывались в беззвучном вздохе. Для Пита это было последней каплей. Волна спазма, острая и всепоглощающая, подкатила от самого копчика. Он стиснул зубы, вжался лбом в косяк, и горячая сперма брызнула ему в ладонь и на штаны, с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он стоял, тяжело дыша, опустошённый и ослеплённый. В комнатке Элис, ничего не подозревая, уже накидывала халат. Питу было не стыдно. Была только глубокая, дрожащая благодарность и новая, уже знакомая тяжесть где-то на дне сознания — знание, что этот образ теперь с ним навсегда. И что завтра он захочет увидеть его снова.